Чирка-Кемь 2014. Часть пятая, в которой Вова ищет признания, а Женя – приключений

Никутный, порог третьей категории, должен был быть предпоследним заметным препятствием на Чирке-Кемь. Народ уже откровенно подустал от постоянной серьёзности происходящего и начинал развлекаться кто как мог: Вова, например, бегал туда-сюда по берегу со спасконцом и требовал коньяка.

‑ Я не пойду в порог на байдарке с пьяным капитаном! – протестовала Маша.

‑ Спокойно, ‑ отвечал Вова. – Щас я приму на грудь, разложусь в байде и сладко засну, а править будешь ты. Ну, ты же видела, как перед нами проходили? Запомнила? Вот так и пойдёшь!

На лице Маши ясно читалось, что при таком раскладе она «пойдёт» только по берегу и пешком. Вове тем временем надоело трепать нервы своему же матросу, и он пристал к Алисе и Жене, как раз собирающимся проходить Никутный.

‑ Хочу к вам третьим! Пассажиром! – категорично потребовал он.

‑ Садись, ‑ мгновенно и как-то уж очень легко согласился Женя. У меня мелькнуло подозрение, что у Мареева были свои планы на этот порог. И раз эти планы могли включать себя Вову, который почти в полном дезабилье уселся посередине байдарки и мгновенно сместил ее центр тяжести, то конечной целью вряд ли было чистое прохождение с хэппи-эндом.

«Таймень» под Жениным руководством развернулась и ушла в Никутный.

‑ Правым! – командовал Женя. – Правым! Ещё правым!

Не жди-и-и… Меня мама… Хоро-ошего… Сына! – вдруг надрывно и с чувством вывел Вова.

‑ Я, кажется, знаю, чем кончится, ‑ тихонько сказала Маша.

‑ Очевидно, ‑ согласилась я.

‑ Твой сы-ы-ын! Не такой! Как был вчера!.. ВПЕРЁ-О-О-ОД!

‑ Куда ж они в бочку-то идут?! – с ужасом выговорил Руслан.

Меня-а-а! Засосала! Оп-пасная! Тряси-и-ина!

‑ …бл*ть, еще в одну!

И жизнь! Моя вечная! Игра!!!

‑ Левым! ЛЕВЫМ! Нет, всё, поздно – держитесь! – крикнул Женя.

Байдарка соскочила в третью бочку и завалилась набок, вытолкнув из себя ребят; последним, изобразив ногой грациозное адажио и выведя завершающий горловой аккорд, упал Вова.

‑ Пойдём спасать? – неуверенно предложила я, глядя им вслед.

‑ Они почти в заводи, выплывут, ‑ мрачно ответил Руслан. – Кроме того, ты вообще их видела? Они на киль напрашивались с самого начала!

‑ Я и собирался киляться, ‑ подтвердил Женя чуть позже, когда мы заново грузили байды. – Нет, ну а то что за несправедливость?! Это же никакого веселья, все пороги чистыми проходить! Вам можно, а нам нет?!

По взгляду Алисы было ясно, что она как раз не возражала бы против перспективы «а нам нет». Женя и Вова, напротив, были довольны как слоны. Женя – долгожданным килем и тем, что зашитая рука всё-таки позволяет грести.

А Вова просто, кажется, нашел свое жизненное призвание. По крайней мере, «Не жди меня мама» в его исполнении стала безусловным хитом на весь остаток похода.

Ставлю, что и на все грядущие ‑ тоже.

Чирка-Кемь 2014. Часть четвертая, в которой мы узнаем кое-что о взаимоотношениях Жени и топора, а также открываем пять секретных функций водки

После киля на Ледме настроение у всех было, мягко говоря, неважное.

Лесная полянка, где мы встали на вынужденную днёвку, была болотистой и затенённой; на растянутых верёвках не удалось высушить даже те вещи, что не побывали в воде. А одежда, в которой мы вчера купались, вообще напоминала… ну, просто воду, которая исключительно из коварства притворилась чем-то, что можно надеть.

Кроме того, чинить надо было так или иначе все байдарки – какие-то зашивать, какие-то клеить, какие-то просто уговаривать принять приличную форму с помощью плоскогубцев и чьей-то матери. Этим и занимались Руслан с Женей, пока остальные четверо сидели у костра и прикидывали, начать ли готовить обед или чаю в желудке пока вполне уютно в одиночестве.

Нежно любимая нами «Таймень», как уже было оговорено, создана не для тех, кто боится трудностей. «Таймень» собирается вручную лишь в том смысле, в каком привлечение пенопласта, плоскогубцев, смазки и богини Слаанеш всё ещё можно назвать ручным трудом. Но если уже «Таймень» собрана, то обратно она тоже так просто не разберётся. Поэтому мы совершенно не удивились, когда Женя мрачно и целеустремленно понёс в сторону байдарок топор и послышались звуки безжалостных, методичных ударов по стрингерам.

Гораздо подозрительнее была внезапно наступившая тишина.

Спустя минуту к костру подошел Женя и с отсутствующим видом принялся рыться в аптечке.

‑ А у вас, случайно, пластыря нет? – ненавязчиво поинтересовался он.

Мы рассеянно подняли на него глаза.

Левая кисть Жени представляла собой симпатичную аллегорию на Бахчисарайский фонтан. Указательный палец был разрублен, казалось, почти наполовину; из-под рассеченной кожи плескала и веселыми ручейками сбегала кровь. Женя смотрел на всё это и другой рукой расстроенно почесывал нос.

‑ Какой тебе, Женя, пластырь? – севшим голосом выдавила Алиса. – Какой пластырь, Женя, это не заклеить!

Вова тоже, кажется, что-то сказал, но мой мозг отфильтровал весь мат, и получилось, что Вова молчал.

‑ Это надо шить, ‑ глубокомысленно заявил Руслан, появляясь со стороны байдарок.

‑ Чем ты его зашивать собрался?! – поинтересовался Вова.

‑ Ну как чем, иглой. У нас есть что-то, кроме байдарочных игл?.. О, смотри-ка, даже есть потоньше. Чуть-чуть. Ну да, не для кружева, конечно, но чем богаты… И не нитками, волокна в тканях разойдутся, их потом не вытащить. Леской. Вот той же, которой байдарку потом будем шить.

‑ Я буду кровным братом байдарки… ‑ мечтательно сказал Женя.

‑ А дезинфицировать чем?

‑ Ну как чем? Водкой. И иногда перекисью.

‑ А смывать вот это вот всё?

‑ Ваткой, смоченной в водке.

‑ А руки мыть?

‑ Сейчас воду подогреем, с мылом руки вымоем. И в водке ополоснём.

‑ Руслан, ‑ тихонько вклинилась я, ‑ а как же мы его шить будем без анестетика? Надо бы хоть какое-то… обезболивающее, что ли…

Руслан взглянул в спокойное лицо Жени.

‑ Водка, ‑ решительно сказал он.

Первая в моей жизни полевая операция напоминала коротенькую артхаусную постановку, где водка, швейная игла, байдарочная леска и русский язык использовались строго не по назначению. Женя сидел с абсолютно бесстрастным лицом, а толстую, застревающую в кожных тканях иглу просовывали и вытаскивали плоскогубцами, лили на открытую рану перекись и вымачивали инструменты и пальцы в кружке с водкой. Пострадавший глотал коньяк (жалуясь, что зазря приходится переводить продукт), жизнерадостно напоминал, что у него остались еще три рабочие конечности и вообще выступал в качестве конферансье на этом празднике чёрного юмора.

И когда импровизированная вышивальня была закрыта, все участвовавшие отмылись от крови и вылили использованную водку, Женя еще долго порывался вернуться к байдаркам с топором уже в другой руке. Топор отбирали, а Женя орал, что он здоров и пусть ему дадут хотя бы приготовить обед. Женю насильно сажали у костра и следили за ним настороженными глазами кащенковских санитаров, а он лез в котёл здоровой рукой и шипел на все попытки его обездвижить. Жене обещали не пускать его больше на пороги, потому что от интенсивной гребли может разойтись шов, а он мгновенно зверел и подначивал нас попробовать хоть куда-нибудь его не пустить. В общем, больной отказывался вести себя прилично и страдать в тряпочку, а желал продолжения банкета.

И что удивительно, он таки его получил: зашив Женю и подлатав байдарки, к вечеру мы выдвинулись дальше по маршруту. Рука работника топора представляла собой сюрреалистическую инсталляцию из полиэтиленовых пакетов, скотча, резинок и гусарского безумия.

Без особенных приключений пройдя Ледмозерский-2 и отмерив несколько километров по плёсу, мы встали на потрясающе живописной стоянке. «Здесь бы днёвочку!» ‑ расстроенно вздыхали все.

Я помню, как лежала ближе к ночи на песчаном пляже у гладкой почти по-озерному воды и любовалась на яркий, переливающийся всеми оттенками серебряного, мерцающий Млечный путь. Лежа под звёздами, так естественно и легко поётся, так спокойно дышится, так просто живётся. Где твоё сознание разрастается до размеров Карелии и до размеров Карелии же сжимается мир, где свет и жар костра волнами пронизывают ледяную темноту ночи, а светлые полосы на небе прокладывают дорогу северному сиянию – там по-настоящему отдыхается душой и телом. Там нет времени, там пространство одновременно бесконечно пусто и до краев наполнено.

Каким-то необъяснимым образом, именно там – я дома.

Чирка-Кемь 2014. Часть третья, в которой нечего смотреть

«Холодно. Ветрено. Нет, очень ветрено и очень холодно. Вода мокрая. И очень холодная, что характерно. И воздух. Тоже холодный и тоже мокрый. И еще пять километров плёса, затем два Ледмозерских порога и снова девять километров. Как так-то».

Примерно вокруг этих мыслей и вращалось мое существование в очередной ходовой день в «Таймени». Мы отставали от графика – не то чтобы критично, но уже ощутимо, поэтому старались наверстывать упущенное за счет скорости.

На десятиминутном привале перед Ледмой разгорелся спор.

‑ Сейчас встать, сделать нормальный перекус, а лучше – чаю и супчику, ‑ обстоятельно говорил Вова. – Потом идти на пороги, и там дальше по плёсу – сколько уже пройдём.

‑ Вова, как ты думаешь, сколько времени у нас займет этот чертов супчик? – раздраженно спросила я. – Учитывая, сколько времени мы делаем… дай-ка подумать… ВСЁ. Разгружаемся, выгружаемся, собираемся… Я ставлю на полтора часа, не меньше. А там можно будет уже никуда не идти. Предлагаю пройти оба порога и вставать на обед уже там.

‑ Супчик… горяченький… ‑ соблазняла Алиса. – Может, сначала всё-таки поедим, а?

‑ Так, ‑ после долгого молчания вклинился Руслан, ‑ сейчас проходим первый порог и там встаём на обед. Дальше по ситуации.

‑ Пороги, по лоции судя, несложные, ‑ подал голос Женя. – Двоечка максимум.

‑ Отлично, ‑ проворчала я, перехватывая весло поудобнее. – Значит, быстрее проскочим. А то развели тут, «супчик, супчик»…

Три байдарки подошли к первому порогу и легли в дрейф чуть в стороне от основного течения. Мы с Русланом причалили у левого берега; командор оглядел порог и почти сразу вернулся в байдарку.

‑ Там нечего смотреть, ‑ пренебрежительно сказал он, отталкиваясь веслом от камней. – Идём гружёными.

Мы отчалили и развернулись носом по течению; оставшаяся команда дрейфовала чуть позади, наблюдая за нами. Байдарка соскользнула в Ледмозерский порог.

Метафорический белый полярный зверь песец приветливо помахал нам хвостиком.

И не замеченный с берега боковой вал со всей силы ударил в борт «Таймени».

Гружёной байдарке много не надо, чтобы перевернуться, а если уж она переворачивается, то с концами. Мы оказались в воде чуть быстрее, чем мгновенно; я успела увидеть разлетающиеся гермомешки и в следующую секунду ушла вниз с головой. По лоциям порог, может, и был двойкой, но это если сидишь в лодке, а так – меня протащило по течению ещё через три или четыре бочки, прежде чем я сумела убраться из основного потока.

Кое-как словив весло, я ушла влево и выбралась на каменный островок, где смогла, наконец, выпрямиться и обозреть поле боя. Дела развивались стремительно, но не сказать, чтобы в нашу пользу. Ниже по течению угадывалась байдарка, почти ушедшая под воду, энное количество гермов, радостно бултыхающихся в направлении следующего порога, и Руслан, который пытался спасти всё это сразу.

А я стояла посреди речки, такая же насквозь мокрая, с бесполезным веслом в руке, и убедительно втолковывала самой себе вслух:

‑ Нет, ну всё правильно же. У нас сейчас что? У нас сейчас лето. А летом что надо делать? Купаться. Вот я и купаюсь. Всё идёт как надо!

‑ Ника! Переоденься в сухое! – крикнул Руслан откуда-то ниже по течению.

Велик и могуч русский язык. Я объяснила в ответ командору, что на данный момент стою по колено в воде посреди реки; что мои шансы добраться до берега, не вымокнув ещё раз, крайне малы; что текущее во всех смыслах положение дел меня не то чтобы совсем не устраивает, но вызывает лёгкое неодобрение и что в данный момент его, Руслана, способности к ясному мышлению находятся у меня под большим сомнением. И всё это одной короткой, ёмкой фразой. Какой ещё народ так может, а?

Полминуты спустя я заметила, что диспозиция изменилась. Во-первых, в реке стало многолюдно – Женя прыгнул в воду на помощь Руслану, вытаскивать гермы, а в мою сторону, аккуратно стопочкой сложив на берегу одежду, плыл Вова. Вдвоем мы кое-как разгрузили отловленную байдарку, слили из нее воду и даже отвоевали у реки почти всю тушёнку. Ещё чуть позже с какой-то совсем неожиданной стороны к нам выгреб Женя, спасший часть гермов и решивший ради разнообразия вслепую поплавать по речке за рандомными бревнами.

На заново погруженной байде мы трое доплыли-таки до берега, где уже лежали остальные гермы, стоял принесенный девочками пакет с сухой одеждой и стучал зубами о горлышко фляжки с коньяком Руслан.

Еле живая от холода, я почти выпала из байдарки, рухнула рядом с вещами, отобрала у капитана фляжку и задумчиво резюмировала:

‑ А вообще знаете, что? Супчик-то был чертовски неплохой идеей.

Чирка-Кемь 2014. Часть вторая, в которой некоторые байдарки собираются подозрительно легко, а некоторые – примеряют на себя роль катамарана

Стапель прошёл внешне без приключений. «Таймени» ради разнообразия решили не выпендриваться и с переменным успехом были собраны даже без помощи топора; ребята перешёптывались, что это не к добру.

Зарядил дождик – мелкий, больше похожий на туманный конденсат, но сплавные вещи мигом получили боевое крещение: к тому моменту, как мы рассаживались по байдаркам, сухого места ни на ком не осталось. Мы прошли сколько-то километров по плёсу, одолели пару перекатиков-единичек и подошли к первому серьёзному порогу – Хауде.

Глядя с берега на бурное течение, народ спорил, где байдаркам удобнее пройти порог. Мне же казалась принципиально безумной идея, что в этом ревущем потоке вообще где-то есть места, в которые может вписаться «Таймень», оставшись при этом на плаву и правильной стороной вверх. Мои сомнения только укрепляли тщательные приготовления: байдарки были разгружены, спасконцы и шлемы вытащены, жилеты надуты.

Как оказалось, это всё-таки возможно. Совершенно не помню, какими путями (помню только, что под конец «Таймень» почти наполовину состояла из воды, а моя кровь – из адреналина), но все три байдарки без приключений прошли Хауду. Ну, насколько эти слова вообще применимы к порогу-тройке – квинтэссенции самого понятия «приключение».

Следующий сильный порог, четверка по большинству лоций, носил скромное название Тахко-падун – то есть являлся, проще говоря, водопадом. Перепад высоты с берега казался небольшим (а с экрана компьютера так и вообще смехотворным), но я сильно подозревала, что непосредственно в байдарке моя точка зрения изменится мгновенно и кардинально.

‑ Обходить надо вон с того края, аккуратно спускаться по «языку», ‑ озабоченно говорил Женя. – Все лоции говорят, что по центру прыгают только катамараны.

Руслан пожирал центр порога жадными глазами, и я на сто процентов знала, что будет дальше.

‑ Ну что, ‑ невинно спросил он, поворачиваясь ко мне, ‑ мы сегодня катамаран?

Я закусила губу. Истина всегда многогранна, и на одной ее грани сейчас было написано: нет, мы ни разу не катамаран, мы байдарка «Таймень-2» не первой свежести с поролоновым носом и погнутыми стрингерами, а еще там огромная бочка и везде камни, а еще я хочу жить.

Другая же грань скромно гласила «приключение», и большего, в принципе, не требовалось.

‑ Вы же не пойдёте по центру? – подозрительно уточнил нам вслед Вова. Мы, не сговариваясь, изобразили одновременно глухоту и кататонический ступор.

Когда «Таймень» вырулила на центральный язык, мне подумалось, что вот, в принципе, и самое время остановиться на секундочку, переосмыслить свою жизнь и, может быть, пообещать себе больше никогда так не делать. Но Чирка-Кемь оказалась потрясающе нечувствительна к значимым человеческим моментам: не дав даже опомниться, она моментально вынесла нас чётко на центр порога.

Я ещё успела почувствовать под собой воздух, а затем байдарка нырнула носом в глубину.

Следующее, что я помню, это вылет на поверхность («Мы все еще в байде? Как это возможно вообще»), а затем попытки развернуть «Таймень», начерпавшую воды практически по борта, и увести ее от камней. Нам удалось это сделать ровно два раза, а на третий – уже на мелководной шивере – мы всё-таки перевернулись.

Стараясь устоять в течении, мы кое-как слили байдарку и довели её до берега, куда уже подбежали остальные ребята.

‑ С первым килем! – радостно возвестил Женя.

‑ Вы целы? – обеспокоенно спросила Алиса.

‑ Байдарка цела? – уточнил более практичный Вова.

У Руслана же расстановка приоритетов была вообще альтернативная. Он обвел всех безумными глазами, оглянулся на порог и воодушевленно спросил:

‑ Скажите, ну мы же по центру прошли? Да?!

И наступившую тишину нарушили пять хлопков фейспалмов.

Чирка-Кемь 2014. Часть первая, в которой нас шестеро с пивом и байдарками. (Снова).

Туристы – самые суеверные люди на свете. От матёрых категорийников до робких ПВДшников, от альпинистов до водников, от восьмидесятилетних старперов до безбашенных юнцов – все, решительно все свято чтут традиции. Нельзя тушить костёр по-пионерски; надо говорить не «последний», а «крайний»; принято что-нибудь оставлять в зимовьях, где тебе довелось переночевать, ‑ и так далее, далее, далее.

И конечно, из всего обширного пантеона туристических богов самым страшным считается оскорбить Диониса.

Мы загрузились в поезд «Москва–Мурманск» в полвторого ночи и распихали байдарки по верхним полкам, параллельно устроив соседям по плацкарту несколько раундов испытаний на крепость нервов. («Ох, извините, это стрингера на вас упали? Как неаккуратно получилось… они ведь у меня и так гнутые»). Удивительно, но к матрасам и белью после этого никто даже не притронулся, зато с невероятной слаженностью на столик были торжественно водружены бутылки с разливным пивом и соображена кое-какая закуска.

‑ А не отложить ли нам это на завтра? – робко вякнула я.

На меня посмотрели кто с сочувствием, кто со священным ужасом. Вова тихо объяснял Жене: «Она второй поход всего лишь, понимаешь? Эх, новички зелёные. Чтобы пива сразу в поезде не выпить?! Всему их учить…».

Те же шесть рюкзаков и три байдарки, разбросанные по всем углам пакеты и пиво на шатком столике. Те же шесть человек, что тысячу лет назад уезжали из московского лета к ветрам Полярного Урала. Та же непреодолимая тяга к авантюрам, кнопку включения которой навечно заклинило в положении «ON».

Наше отличие от нормальных людей – в мелочах. Нормальный человек – выходит в тамбур просто покурить, а вот, например, Руслан параллельно (ну просто захотелось) вылезает между вагонами на крышу мчащегося поезда и спускается обратно перепачканный, с порванным паспортом, но страшно довольный собой. Нормальный человек – едет на курорты к морям и нежится на солнышке, а, например, я всегда страшно ругаюсь, что хочу в кои-то веки потюленить на пляже, и все равно неизменно собираю в поезд не гавайскую сумку, а походный рюкзак. Нормальный человек – знает, что безопасность и инстинкт самосохранения наше всё, а, например, Женя взахлеб рассказывает о разведанных порогах-пятёрках, и глаза его блестят тем ярче, чем непроходимее считается речка. Мелочи, вскользь брошенные фразы и одномоментные решения. И в них – вся наша суть, вектор и смысл существования.

Поезд подошёл к городку Надвоицы вечером следующего дня. Нашей стоянке в расписании была традиционно отведена всего минута, и как заметила Алиса, «мы бы сильно удивились, если б было по-другому». У путей ждала нас машина, и через десять минут мы уже мчались по трассе.

(В данном случае, кстати, «мчались» — не преувеличение и не красное словцо. Каким-то необъяснимым ветром в республику Карелия некогда занесло немцев, которые внезапно взяли и выиграли тендер на строительство местных дорог. Так что летели мы под 150 км/ч по ровному, без единой трещинки автобану, этакому кусочку милой сердцу Германии в этой нашей суровой российской действительности.)

Водитель подвез нас практически к самой Чирке-Кемь, на удобную для ночевки и стапеля поляну. Журчала чуть в отдалении вода, опускался промозглый туман, и сил аккуратно раскладывать вещи не было ни у кого: свалив всё в кучу, мы на скорость ставили палатки. В какой-то момент, закидывая пакеты под тент, я поймала себя на том, что свет налобного фонарика мне не очень-то и нужен; темнота карельской ночи рассеивалась каким-то слабым, неверным свечением, но ведь это же не полярный день, думала я, откуда ему здесь быть, и звёзды тоже не могут сиять так ярко…

Повертев головой в поисках источника света, я наконец догадалась поднять голову.

В небе медленно развертывались зеленые полотнища северного сияния.

Я в жизни не видела ничего подобного, но спутать его ни с чем было нельзя: по широким светлым полосам в небе ползла зелёная змейка, не затмевая, но оттеняя звёздный свет, развертывалась полыхающим знаменем и затем втягивалась за горизонт. Было пронзительно тихо, но эта тишина переходила на грани слышимости в музыкальный, серебряный звон. Лицо омывало речным холодом, пахло лесом и мокрой землёй, в небе танцевало невыразимо прекрасное северное сияние, а мне казалось, что я сейчас вовсе не за тысячу километров от дома.

Наоборот – я вернулась домой.

Собь 2014. Эпилог. Лабытнанги — Москва

За 350 рублей с человека нас пустили ночевать в поезд, который должен был утром повезти нас в Москву. Раскидав багаж (и порадовавшись, что не пришлось делать этого утром при всех честны́х пассажирах), мы сбегали на вокзал поужинать ‑ о эти салатики, и газировка, и вода из-под крана! ‑ и завалились спать по своим полкам.

Следующие двое суток прошли в каком-то тумане. Поезд мчал на юг, становилось час от часа все теплее, а я себя чувствовала в каком-то застывшем мареве.

Я впервые не особенно радовалась после похода возвращению домой. Даже помня, что есть люди, которых хочется увидеть, и вещи, которые хочется сделать, я не чувствовала всепоглощающего энтузиазма.

Даже устав от холодов, я не хотела в тепло.

Зная, что отношения между товарищами по походу порой были сложными и натянутыми, я все равно не тянулась к идеальным друзьям, правильному поведению, продуманным репликам.

Может быть, в первый раз я принимала мир таким, какой он есть. Со всеми холодами, дождями, ссорами и глупостями, нервами и усталостью эти наши две недели были для меня идеальными. Не «несмотря на» трудности, а именно «смотря на» них. Потому что всё, что кто-то мог бы назвать неправильным, неоптимальным, неудачным – все было частью общей картины, куда как нелишними мазками в ее полноте и завершенности.

Может быть, в первый раз я не пыталась искусственно урезать своё мировосприятие до тех ощущений, которые мне нравятся, исключив всё остальное. Вместо этого я выключила собственно механизм оценки: хорошо-плохо, полезно-вредно, счастье-несчастье. И стояла под дождем, вдыхая всю палитру запахов, видя все краски, слыша все звуки – радуясь Жизни, такой, какая она есть, без всяких оговорок типа «кроме» или «хотя».

В путешествии, говорят, один день может научить большему, чем десять лет жизни дома; в походе это уж точно становится правдой. Я и до сих пор разглядываю себя в зеркало с удивлением и недоверием, как когда-то встреченного, но внезапно незнакомого человека. Что я узнала о себе и мире, и что дальше с этим всем делать – «не дает ответа золотая рыбка».

А вот что я могу отрефлексировать абсолютно точно, так это свою гигантскую благодарность всем и каждому, кто был на этом сплаве; всему, что мы сделали сами, и всему, что случилось с нами неожиданно. Так странно – когда пишешь много слов, и вдруг понимаешь, что слов-то и нет. Есть огромное, теплое и слегка колючее чувство в груди; понимание, что будешь неимоверно скучать, и знание, что там, на Полярном Урале, осталось что-то очень важное. Если это даже и кусочек моего сердца – мне его не жалко.

Потому что Собь подарила мне неизмеримо, бесконечно больше.

Собь 2014. Часть третья. Вода

На станции «Собь», что была в паре десятков километров ниже по течению, нас встретила оставшаяся часть группы из Москвы – Ваня, Макс и Андрей.

Там, конечно, тоже не обошлось без приключений. Начать с того, что мы с Русланом, ушедшие вперёд быстрее всех, умудрились свернуть в протоку со сплошными мелями и в итоге прийти к станции последними. К тому времени, как мы соизволили-таки появиться (через час после замыкающих), группа начинала уже потихоньку звереть. Вывалившись из лодки, я кинулась было к Андрею обниматься и закономерно получила в ответ нежное пожатие вокруг горла, шипение довольно неизобретательных угроз в адрес меня, командора и Таймени, и просто в порядке общей очереди – привет из Москвы от мамы.

Река с переменным успехом стала расширяться и набирать глубину. Теперь из байдарки не приходилось выскакивать на мель каждые десять минут. Кое-где прозрачная, безумно чистая вода переходила в насыщенный синий цвет – там глубина достигала уже нескольких метров.

Тем же вечером случился и долгожданный первый киль – Алису и Женю прижало течением к берегу и приложило о гостеприимное дерево. Как результат – мокрые Женя и Алиса, минус пять банок тушёнки и смерть почти всему сахару (но он вообще у нас умирал систематически; больше всего негодовала из-за этого именно я, как главный сахарный поставщик и потребитель).

В попытках отогреть искупавшихся и не дать дуба самим мы вновь пустили по кругу заветную фляжку. Тогда я окончательно для себя сформулировала рецепт на все случаи походной жизни. Чуть ли не панацея: помогает от усталости, голода, холода, боли и общей неудовлетворенности жизнью. Итак, внимание: выпиваем водку… да не всю, блин, бутылку! Хватит одного глотка. Окей, ладно, двух. Но второй маленький!

А потом собираемся в тесный кружок, обнимаемся и начинаем хохотать.

Неважно над чем.

Неважно, что мокро, холодно, далеко до стоянки.

Неважно, что сухих вещей больше не осталось.

Это не алкоголь так пьянит; алкоголя, при такой-то погоде, хватает только на то, чтобы чуть-чуть согреть и ускорить циркуляцию крови – до мозга он уже не доходит. Это какая-то гремучая смесь обреченности и неизвестно откуда взявшегося бешеного счастья. Это когда понимаешь, что любые трудности тебе даже не с этого момента, а уже какое-то довольно продолжительное время глубоко параллельны. Это когда безоговорочно веришь в себя, в тех, кто рядом – и в свою удачу; потому как ну а куда без неё.

* * *

И кстати об удаче.

Когда мы проплывали мимо очередного лесистого пляжика, с берега нас окликнул мужик с удочкой. Характерный такой северный типаж: свитер, шапка и борода шли в комплекте. Надо полагать, где-то валялась еще гитара, но он её предусмотрительно прятал.

Он оказался сторожем местного детского лагеря. В пересменку ему скучно было дежурить и пить в одиночестве, поэтому он радостно зазывал нас к себе: анонсировал свободные палатки, готовый костёр и на десерт обещал баню. Надо ли говорить, что мы с готовностью выгрузились, радостно скаля зубы; правда, это не помешало нам с Андреем тихонечко напевать себе под нос очень уж подходящего моменту «Лесника».

И были палатки, и был костёр, и была баня; в ту ночь мы умудрились даже выспаться (хотя с утра Вова и бродил, чихая, меж палаток). Поставив сторожу флягу водки в благодарность – за Полярным Кругом, помимо прочего, это еще и полноценная валюта, с каким-то даже оттенком заботы – мы снялись с места и ушли дальше на маршрут.

 

  • * *

    Стоянку решено было объявить днёвкой; шестеро человек ушли в радиалку к местной вершине, а мы с Вовой и Русланом, как уже откушавшие свою порцию гор, остались в лагере. Ребята вернулись ближе к ночи, падающие с ног от усталости, но крайне довольные; под их рассказы об огромных курумниках, водопадах и озёрах мне оставалось только завистливо морщить носик и уплетать вовремя заготовленный карпюр.

На следующий день горы потерялись из виду почти окончательно. Мы миновали Харп, милый городок с железнодорожной станцией и зоной особого содержания. Рядом с ним и остановились – докупить репелленты, перекусить, да и просто расслабиться в преддверии дальнейшей гребли.

Один из местных комаров оказался Избранным. Ему невероятно повезло в его мелкой комариной жизни: он умудрился забраться под мою сетку и очень удачно куснуть меня в губу, до характерного противного вздутия.

‑ Я могу дать тебе «Тавигил», ‑ предложил Андрей. – Воспаление он, конечно, снимет, но у него побочный эффект есть – будешь кемарить, как сонная муха. Валит с ног почище снотворного.

‑ Давай сюда, ‑ хмуро сказала я. – Последний порог мы уже прошли. Дальше всё равно везде спокойная вода. Буду грести во сне. Плюх-плюх… Гружёной Таймени я так и так по барабану.

Вот так и вышло, что когда мы отплывали от Харпа, я сидела в байде нахохлившись и спрятав нос в воротник, точно воробей в декабре. Сонно слушая команды Руслана («может, ты просто поспишь уже, а?»), я скребла веслами воду, как кошка лапами: мац-мац-мац.

‑ Подожди-ка, ‑ вдруг сказал Руслан. – Там мост… А за ним что-то журчит… Дай-ка посмотреть.

Он поднялся в байде на ноги и взглянул дальше на воду; пару секунд его лицо было абсолютно нечитаемым, потом он бесстрастно объявил:

‑ М-да. Там, у Харпа… это был не последний порог.

‑ В смысле, не последний? – приоткрыла я один глаз.

‑ Сейчас увидишь, ‑ весело объявил командор, садясь обратно на весла. – Пора просыпаться!

И я проснулась. Я ещё как проснулась, когда байдарка внезапно соскочила в бочку третьего Харповского порога, в ритме безумного вальса протанцевала на волнах и напоследок опустилась носом в глубину так, что на нас не осталось сухого места мгновенно. Где-то позади с весёлыми воплями и матами проходили порог остальные, а мы снова причаливали к берегу – вычерпываться, и я думала только о трёх вещах: что река (вот внезапный сюрприз!) оказалась такой адски холодной и мокрой, что надо лучше читать лоции и еще о том, что я чудесным образом совершенно, нисколечки, ни капельки не хочу больше спать.
* * *

Следующие несколько дней мы и вправду гребли по относительно спокойной воде.

Дождь ли, встречный ли ветер, волны – было уже всё равно; мы нагоняли норму даже слишком успешно.

Я открыла для себя еще один способ абстрагироваться от неудобств, способ жить, если хотите. Метод рабочий, доступный и весьма бесхитростный – петь. Петь, когда тяжело, петь, когда скучно и особенно – петь, когда Вова, развлекаясь, сочиняет на ходу очередную частушку про байдарки, Руслана, маршрут, алкоголь и снова Руслана, чтоб тому жизнь мёдом не казалась. Петь, когда сидишь у костра, петь, когда в одиночестве стоишь на берегу, потому что так хорошо и правильно ощущается весь окружающий мир. Петь вечно ироничного Шаова, приевшийся Сплин, лиричную Мельницу или даже мурлыкать ирландские напевы; петь, потому что живёшь, и это – невыразимо прекрасно.

Сюда же ‑ пару слов о стоянках. Один из плюсов повсеместного комариного засилья в том, что перестаешь на них ориентироваться, когда выбираешь место для ночевки. То есть зная, что насекомых по дефолту будет много, – хоть на голых камнях встань! – просто исключаешь этот фактор из расчетов, принимая во внимание только лес и воду. Очень удобно, скажу я вам.

Так что где мы только не стояли: и практически в чаще леса, и на пляже, и даже пару раз у зимовий (в дождь и холод очень уютно спать, свернувшись всем вместе, на деревянных полатях).

Гермы с продуктами постепенно пустели, Вову с Ваней перестали дразнить за «заниженную тонированную Таймень», байдарки пошли по воде легче, и с каждым часом, с каждым километром мы все ближе и ближе подходили к точке выброски.

И с каждой секундой, с каждым метром приближались к слову «всё».
* * *

Около двух часов пополудни в последний день мы причалили у маленького посёлка Катравож.

Вообразите себе обычную маленькую российскую деревеньку: раздолбанные дороги, покосившиеся домики, смешные безвкусные вывески и цветастые шлепанцы как главный (а то и единственный) вариант местной обуви. Плюс фирменная уральская погода (целых семь градусов, ибо середина лета – курорт!), плюс вечная мокрота и мерзлота.

А теперь берем элементы совсем другого конструктора и – р-р-раз! – лепим сверху потрясающее многоэтажное здание школы с несколькими корпусами, ультрасовременной спортивной площадкой и территорией, пожалуй, не меньше половины всей площади посёлка. Два! – новенькие, сияющие дорожные знаки (особенно нас порадовали знаки пешеходного перехода не через грунтовку даже – через тропинку). Три! – куча магазинов в шаге друг от друга; цены чуть не в полтора раза выше московских, зато сигареты есть только в одной точке, только Мальборо и те за безбожные семьдесят рублей. Четыре! – мобильные телефоны местных жителей, все сплошь Blackberry, и их же средние зарплаты – от шестидесяти тысяч и выше. В общем, контрастность местности завышена настолько, что аж сводит зубы.

Впрочем, долго нам там делать было нечего. Мы разобрали байдарки (самое частое действие на этот раз примерно описывалось фразой «забил болт?! молодец, а теперь сделай как было!»), вновь перепаковались и погрузились на катера, любезно подогнанные ушлыми местными бомбилами.

Катер несся по Оби со скоростью под восемьдесят, под оглушительный аккомпанемент какой-то адской попсы нулевых, рёв мотора и свист ветра. Мы танцевали дикие танцы, рискуя выпасть за борт, во все горло подпевали давно забытым «фабричным» певцам и поедали конфеты из пятилитровой канистры. А лодка мчалась мимо вечного полярного заката, сквозь дождь и через идеальную, цельную радугу, всё ближе и ближе к городку со смешным названием Лабытнанги.

 

Когда катер пристал к берегу (от пляжа до вокзала – пятнадцать минут ходьбы), во мне впервые тренькнула какая-то неприятная, холодная струна; три льдистых звука: вот‑и‑всё.

Вот‑и‑всё. Ребята разобрали рюкзаки и байды, привычно взвалив на себя двойной груз, и потащили их в сторону вокзала.

Вот‑и‑всё. Мобильник поймал связь, я разговариваю с Москвой, испытывая почему-то ощущение вязкой неестественности, неправильности.

Вот‑и‑всё. Мы уходим от реки, последний раз бросив взгляд на спокойные воды Оби, и то ли в розовых закатных, то ли уже в жёлтых рассветных лучах поднимаемся на перрон.

Вот‑и‑всё.

Собь 2014. Часть 2. Мели

На третий день похода, когда мы решили, что пеших и горных приключений с нас вроде как и хватит, было решено перетащить байдарки на более-менее нормальную уже реку, и дальше соответствовать гордому имени водников. Легче сказать, чем сделать, естественно; перетащив все вещи (снова в несколько ходок), мы столкнулись с необходимостью собрать-таки сплавсредства.

Нам с Русланом досталось собирать «Таймень», и, скажу я вам, это потрясающий опыт, просто бесценный.

Самое частое действие, которое приходится выполнять при сборке «Таймени», ‑ это забивать болт. Серьезно. Буквально. И в переносном смысле тоже. «Таймень» выглядит как конструктор «18+». В процессе я не раз успела мерзко похихикать на тему болтов, порнографии и того, что стрингера насухую, без смазки, никуда не вставляются.

Байдарка собирается примерно за час или полтора. К этому времени за… то есть, насладиться процессом успевают все. Даже комары уже не пристают. Они бродят по фальшборту и от скуки покусывают шкуру.

Собраться, перепаковать вещи в гермы и решить, где будет ехать водка, ‑ дело тоже важное и потому небыстрое. Так что со стапелем мы закончили уже ближе к вечеру, а вот дальше, за неимением лучшего слова – началось.

Первые часы на воде парни больше проводили за бортом байдарок, чем внутри. Собь была мелкой беспощадно, бескомпромиссно; тащить байды по мелям приходилось каждые три минуты, вода задумчиво журчала «а не превратиться ли мне в лёд» ‑ в общем, обязательная для всех байдарочников доза ненависти к своем сплавсредству нас не миновала. Мели и мелкие порожки, мелкие порожки и мели…

Правда, не везде.

В какой-то момент, когда мы плыли без остановок уже рекордные пять минут, наша Таймень скатилась с порожка и метров через шесть в очередной раз встала.

‑ После порога мель! – не оборачиваясь, крикнул Руслан.

После – значит после. Повинуясь воплю командора, Вова тоже отвел их с Машей байду с порога и в ту же секунду отважно шагнул за борт…

В теории, самое первое глубокое место на Соби могло оказаться где угодно, но только (судя по окружающим нас мелям) радикально не здесь. У меня есть подозрение, что до нас, на самом деле, глубины там и в помине не было. Просто в тот момент, когда Вова, готовясь провести байдарку, прыгнул за борт, речное русло гостеприимно вогнулось.

Вова сделал «буль» и ушёл под воду с головой.

Он вынырнул спустя пару секунд, отфыркиваясь от воды под наш дикий хохот («Это мель, по-твоему?! Это, по-твоему, мель?!!»). Тогда была, кажется, разгерметизирована первая фляга водки. Глоток согревающего плюс вечный Вовин стоический оптимизм, и купание в ледяной Соби уже не кажется чем-то фатальным.

И надо было видеть счастливые лица его и Руслана, когда они вдвоем прошли на разгруженной ради такого дела Таймени первый серьезный на этой реке порог. Под свист и аплодисменты с берега они красиво провели байдарку меж камней, вылавировали на струю и демонстративно, как на дрифте, развернулись у самого берега. Холод, комары, подступающая ночь – все было послано к чертям. Абсолютное, абсурдное, свободное счастье.

Тогда я в первый раз, наверно, пересмотрела свое отношение к трудностям.
Если раньше всё, что меня не устраивало, я пыталась свести к нулю либо сделать вид, что неприятностей не существует, то теперь моя точка зрения кардинально поменялась. Я всем телом, как, наверно, никогда раньше, чувствовала всё, что со мной происходит – но не пыталась закрыться. Трудности? Да плевать. Выдержу – первый, что ли, раз? Гораздо важнее другое, и вот оно – бесконечный закат над Собью, запах воды и полярных цветов, звонкий хохот друзей — и это стоит всего. Всего, черт возьми, остального.

Собь 2014. Часть 1. Горы

В горах Северного Урала в то время года, которое по календарю считается летом, есть два агрегатных состояния.

Первое – ветер. Порывы, налетающие со всех сторон вопреки законам метеорологии и географии, сразу понижают температуру градусов на пять – как будто есть еще куда. В первый день мы встали на стоянку под небольшим холмом, мотивируя это тем, что так палатки окажутся с наветренной стороны. Заметив такую уловку, местность быстренько реорганизовалась, и, когда в землю был вверчен последний палаточный колышек, ветер, как по команде, снова радостно поприветствовал нас прямо в лицо.

Но когда ветер стихает, появляются Комары. От Них, как уже было сказано в заметках с ПВД, не помогают репелленты, злость, проклятия, молитвы. От Них помогает исключительно одеколон «Гвоздика» ‑ вот такое вот «необъяснимо, но факт».

А еще в горах перманентно холодно.

Именно поэтому, когда на второй день мы с Вовой и Русланом выбрались к ближайшим вершинам («Часа на четыре, не больше!» ‑ преувеличенно бодро сказал Руслан. Я недоверчиво цыкнула языком), на мне было надето все, что я взяла с собой, плюс все, что было собрано по лагерю совместными усилиями Вовы, Жени и Алисы. Ближе к вершинам стояли стабильные минус пять – будто я и не уезжала из зимних Хибин.

Там был сыпун, и ледники, и неверные броды, и ледяные порывы ветра. Там колени и лодыжки я сбила, кажется, в первый час пути, и остальное время просто тихонько мечтала умереть. Там тропа была устроена таким затейливым образом, что в любой момент времени назад идти было бы проще, чем вперёд.

И при всем при этом, когда мы спустя уже примерно шесть часов отдыхали возле маренного озера, Вова не постеснялся ткнуть меня в бок и полушёпотом сказать:

‑ Ника, а Ника. Смотри, какая вершина.

‑ Представляешь, какой оттуда, сверху, вид? – вклинился Руслан.

‑ Ника, а Ника. Два часа всего дотуда, может, меньше!

‑ А обратно – и вовсе ближе к лагерю…

‑ Вы оба будете гореть в аду, ‑ мрачно объявила я, пожирая вершину глазами.

Они согласились гореть в аду и даже обещали выбрать себе самый неуютный котел. Я делала недовольную, сомневающуюся морду, уже прекрасно понимая, что другого ответа на самом деле не было и нет. И следующие два часа предсказуемо застали нас карабкающимися сначала по снежнику, а затем по огромным камням – курумнику.

А затем – вершина, откуда, конечно же, был обещанный прекрасный вид: и на долины, и на соседние горы, и на ледниковые озёра, и даже на маленький звонкий ручеек, который и был первыми каплями нашей Соби.

Ко всему прочему, следов тургрупп мы на хребте не нашли, и посему порешили считать себя покорителями этой высоты. Руслан предложил, раз такое дело, как-нибудь её назвать; мы попрепирались немного на эту тему, и в конце концов по результатам общего консилиума спускались уже не с какой-нибудь там безымянной вершины, а с Горы-Тех-Маленьких-Сиреневых-Цветочков. (Вова с поразительной естественностью сочетал в себе неисправимого романтика и упрямого осла).

Вернулись в лагерь мы в девять вечера – через тринадцать часов после старта. Насквозь мокрые, выдохшиеся (всё-таки ни одного привала дольше пятнадцати минут), но с глазами, горящими, как двадцать морских маяков. И в ту ночь нас не могло остановить ничто — ни комары, ни стылый ветер, ни вечное сияние заката, переходящего в рассвет: после торопливого ужина мы целеустремленно рухнули в палатки и решительно, неостановимо, отважно – уснули.

Собь 2014. Пролог. Москва — Лабытнанги

«Россияне – это те, кто при рождении в графе «уровень сложности» выбрал «hardcore». Безумно люблю такие околонациональные шуточки: они наполняют меня чем-то вроде необъяснимой гордости за свою страну и поддерживают чувство этнической принадлежности.

Еще больше мне нравятся ситуации, когда я понимаю, что это вообще-то никакие не шутки. В России как нигде можно жить в соответствии с философией «в жизни надо попробовать всё».

Плацкартный вагон поезда «Москва – Лабытнанги» представлял собой уютный филиальчик ада на Земле. Температура в столице уже неделю не покидала отметку «30», советский вагон был близок к абсолютной герметичности, и общая дружелюбность пассажиров держалась примерно на уровне вежливой готовности к убийству. Нас было шестеро, а это шесть огромных рюкзаков, плюс пакеты – по 9 кило раскладки на каждого, ‑ плюс байдарки в количестве, превышающем разумное. Короче, мы были типичными туристами, этакий приятный дополнительный бонус к аттракциону «летний плацкарт».

Ровно в 20:35 по Москве, когда поезд дернулся и начал полегоньку набирать ход, мне полагалось подумать что-нибудь вдохновенное, типа «Вперёд! Навстречу приключениям!». Но мозг мой был занят более подходящим ситуации воплем, а именно «Не вздумайте уронить на меня эту чертову байду!».

Когда мы заняли все багажные места, а парни с триумфом выгрузили на шаткий столик припасенные баклажки с пивом, лица соседей приняли совсем загнанное выражение.

И совершенно зря! Потому что ровно с этого момента шаблон начал трещать по швам. За столиком методично накачивались не просто какие-то там байдарочники, а настоящие физики, фанаты своего дела и непробиваемые интеллигенты. По мере повышения дозы алкоголя в крови их лексикон начал меняться абсолютно непредсказуемым образом, причудливо переплетаясь собственно с темами беседы.

‑ Я всё-таки позволю себе предположить, месье, что в данном случае Ваши аргументы не имеют под собой почвы, ‑ молвил Женя, разливая по кружкам второй литр темного нефильтрованного. – Введение пива непосредственно в кровь через капельницу не приведет к искомому результату. Не премину также заметить, что с эстетической точки зрения этот эксперимент – ужасный моветон.

‑ Коллега, эксперимент должен быть не эстетичным, а успешным! – отчаянно жестикулировал бутылкой Вова. ‑ Однако Вы правы в том, что своей цели мы подобным образом не достигнем. Какое мнение Вы имеете относительно альтернативных методов введения алкоголя в кровь? Вероятно, ректальный способ подошёл бы больше…

‑ Не могу с Вами согласиться. Преимущества у данного метода, разумеется, есть, но у меня диаметрально противоположное мнение по данному вопросу с этической точки зрения. Нижайше прошу меня простить.

‑ Но, сэр, мы могли бы набрать добровольцев из числа присутствующих. Едва ли среди наших уважаемых спутников найдётся трус, не согласившийся бы пожертвовать некоторым личным удобством ради вопросов науки. Тем более это возымело бы и некоторые положительные побочные эффекты в виде снятия межличностного напряжения… Вследствие чего предлагаю испытуемым назначить командора.

‑ По-о-звольте! – вскричал Руслан, видимо уловив в воздухе намёк на запах жареного.

С молодецким щелчком взлетела крышка бутылки с элем.

‑ А что, пиво кончилось? – заинтересованно уточнил Вова.

‑ Последний литр остался.

‑ Ну твою-то мать, ‑ расстроенно подвел итог Женя.

За неимением должного пивного подкрепления разговор через некоторое время свернул с узкой тропки физико-алкогольных экспериментов на благодатную почву литературы.

‑ Вообще читать я люблю больше, чем пить, ‑ поделился Мареев. – Если уж стоит выбор между бутылкой и книгой… разумеется, и разговора быть не может. Я выбираю книгу.

‑ Тогда почему, интересно, с нами едет Егермейстер, а не Достоевский? – подал голос командор.

‑ Достоевский – в моем сердце, ‑ выспренне сказал Женя. – А Егермейстер – расходный товар.

Поезд мчал на север; становилось холоднее и, как ни странно, светлее. Уже на вторую ночь спать пришлось под пледом, а в середине дня, перед самой выброской, термометр за окном показал невероятную цифру «+7». Рассудив, что замерзнуть всегда успеется, я нацепила теплые вещи – забытое за последние месяцы ощущение.

Постепенно сбросив скорость, состав заскрипел и встал. Наша остановка длилась ровно минуту, и за рекордные пятьдесят секунд байдарки, рюкзаки, еда и черт знает что еще с риском для жизни были выброшены из тамбура ‑ рядом с маленьким зданием станции с гордым названием «Полярный Урал».

Полярный, блин, Урал, думала я. Середина лета, а я на Полярном Урале, уже натягиваю теплые перчатки и поднимаю капюшон от стылого ветра. Мои однокурсники гуляют по Парижам и Мадридам, носят купальники и потягивают Сангрию под солёным бризом. А я за Полярным Кругом, тащу к стоянке палатку, сапоги и макароны. Испытывая от этого, надо заметить, не меньшее удовлетворение, чем от созерцания собственного пузика на пляжах Коста-Дорады.

И это, в общем, так похоже на меня.

It’s exactly what I am.