Кольский 2015. #3. Прыгаем и планируем

– Он забирается на самую высокую сосну и оттуда планирует!
– Простите… что планирует?
– Прыгает и планирует! Ну… Летит!

(«День Радио»)

– Ника, как ты думаешь, где здесь Север? – задумчиво спросил меня Вова, вертя в руках компас. Стрелка меланхолично описывала круг за кругом: местные магнитные аномалии сводили бедный прибор с ума.

– Здесь везде Север, – устало сказала я, – это ж Кольский.

Компас работал на честном слове Остапа Бендера. Карты тоже привирали – не критично, но стабильно. Маршрут менялся день ото дня, за ним приходилось перекраивать меню. Ложные тропы уводили от основной влево и вправо, в самом неочевидном месте возникали переправы и болота, ориентиры пропадали и смещались…

Мой мозг взрывался.

***
Из всех моих многочисленных любовей совершенно особняком стоит страсть к планам и планированию. Она нежнее чуть ли не большинства остальных, и именно потому, что безответна: я лелею и обожаю свои планы, а они, неблагодарные, беспринципно прогибаются под реальность. («Ah, gravity! Thou heartless bitch!»).

Работает это примерно так. Как известно, в ситуации неопределенности лучший способ почувствовать себя увереннее – это составить план. Так появляется ощущение какого-никакого контроля над происходящим. Проблема только в том, что в какой-то момент из этой самой неопределенности совершенно определенно вынырнет что-нибудь зубастое и сожрет ваш план с потрохами. Чем план точнее – тем меньше шансов у него осуществиться. Этой темой спекулировал, кажется, еще старик Мерфи.

Люди об этом часто забывают – и стабильно получают проблемы, причем аж двух типов. Первый тип понятен – если у тебя есть отлично прописанный план А, от которого зависит всё, и при этом вообще нет плана Б, то проще сразу повесить над собой гильотинку на веревочке. Топор еще может промахнуться, а вот «самый-самый единственный и важный план», сорвавшись, ударит по тебе безошибочно.

А вот второй тип проблем не так очевиден, а потому косит наши ряды еще эффективнее. Строить пару-тройку запасных планов мы в процессе эволюции худо-бедно научились – спасибо эпидемиям, стихийным бедствиям и любящим братьям по разуму. Но совершенно упустили другую неприятность.

Мы очень привязываемся к своим планам.

***
Погода, состояние группы, рельеф, прогнозы – всё это менялось каждый день. Мы могли вставать в горах и расходовать газ, вместо того чтобы по плану жечь дрова в лесополосе; делать днёвки вместо ходовых дней; терять тропу и возвращаться к ней, тратя часы.

Я чувствовала себя растерянно и неуютно. У меня была с собой раскладка еды по дням и распечатанный план маршрута, и эти затертые, помятые бумажки в первые дни давали ощущение уверенности, постоянства и предсказуемости. В четвертый день их уже можно было пускать на растопку – актуальность утратило и то, и другое. А ведь эти фиговые листочки раньше прямо-таки воплощали образ будущего – не бог весть что, конечно, но теперь-то не осталось даже их – только небрежные наметки да гигантских масштабов неизвестность.

И ты среди этой неизвестности – один. Все твои планы, твои якобы гарантии завтрашнего дня, к которым ты так привык, что уже считаешь частью себя, – пошли на растопку сырого ночного костра, потому что только на это они теперь и годны. Ты привык точно знать – или думать, что знаешь, – что произойдет в следующем году, а теперь не можешь предсказать события даже на час вперед. И живешь в напряжении, растерянности и злости, что планы, к которым ты всегда был так привязан, не значат теперь ровным счетом ничего. Переживаешь и нервничаешь до тех пор, пока…

… пока тебе это окончательно не надоедает.

***
Человек привыкает ко всему. Самое парадоксальное, что можно привыкнуть даже жить в постоянном потоке изменений.

В какой-то момент ты начинаешь принимать изменения как должное – потому что именно должным они и являются.

Учишься терпеливо ждать, относиться ко всему проще и потихонечку, понемножечку доверяться наконец Жизни. Делать всё от тебя зависящее – и разрешить всему остальному просто происходить.

Сначала я пыталась держать в голове весь маршрут от начала до конца. Потом, когда всё начало меняться, отчаянно цеплялась хотя бы за следующие несколько дней…

… а потом – остались только маячившие в отдалении день и место выброски, и абсолютное, блаженное, счастливое неведение относительно даже ближайших часов.

Оказалось, что такой подход нисколько не уменьшает эффективность – процент действительно реализованных планов и наметок остался ровно тем же, что раньше. А вот мозг это здорово разгружает. Когда заранее известно, что ничего не известно, когда всё постоянно меняется, – и ты знаешь, что к лучшему – то перестаёшь напрягаться и думать лишний раз в ту сторону, куда бесполезно.

«Перестань за всё цепляться…»

Вова завершает эту фразу как «наплюй на всё»; я же поднимаю лапу за вариант «прими всё». Если задуматься – то одно другому не противоречит. Можно думать об этом так, как нравится – это две грани одного и того же камня.

Нет, не бриллианта.

А льдистого кварца с полуострова Кольский.

Кольский 2015. #2. Комариная песнь

Итак, мои успехи в принятии Жизни как она есть с каждым днём становились всё более стабильными. Я уже не обращала внимания на неудобства и холод, относясь к ним философски. Я научилась существовать здесь и сейчас, полноценно проживая каждую секунду, – вдыхать холодный пряный воздух, любоваться окружающими пейзажами; медитировать, глядя на близлежащие вершины, и наслаждаться тем, что меня ничто не отвлекает и не раздражает…

… ничто не отвлекает и не раздражает…

… за исключением целой чёртовой тучи, мать их, комаров!!

***

В нашей родной средней полосе комары и мошки – это, натурально, великосветские создания. Летают они исключительно по тёплой сухой погоде, соблюдая комендантский час; берегут свои кисейные крылышки от ветра и дождя, а перед тем, как укусить, долго и застенчиво жужжат в ухо, как парижские нищие: «Monsieur, пrошу Вас, пожеrтвуйте немного на пrопитание моим несчастным деткам… grand merci, здоrовья и полнокrовия Вам и всем Вашим rодственникам».

А вот комары Заполярья – это совсем, совсем другой биологический вид. Лётная погода у этих зверей начинается с пяти градусов по Цельсию (наличие тумана, ветра или дождя не учитывается вообще), а стремление во что бы то ни стало напиться крови затихает лишь с последней судорогой. Репелленты, даже ядрёный Gardex Extreme, действуют на них как красная тряпка: лишённые возможности укусить опрысканные участки кожи, комары их от злости просто яростно таранят. Отлетают и таранят опять. Цикл повторяется бесконечно.

В первые дни комары бесили меня почище всего остального. Мокрые ноги можно (теоретически) высушить, на замерзшее тело накинуть лишний свитер, от рюкзака отдохнуть на ближайшем привале, а утолить голод – вечером на стоянке. От комаров же спасения не было вообще. Их можно было давить десятками – туча не уменьшалась. Можно было брызгаться репеллентом – они всё равно, жужжа, лезли в глаза и рот. Можно было шипеть и злиться, можно стоически их игнорировать – комары были незыблемой и неизбежной данностью примерно того же порядка, что закон всемирного тяготения.

Однажды я поймала себя на том, что раздражение от этого постоянного роя комаров мне почему-то знакомо. Что-то в повседневной жизни уже вызывало у меня чувство, похожее на то, когда я любуюсь чем-то по-настоящему прекрасным – и не могу сосредоточиться, потому что непрерывное мельтешение и жужжание отвлекает меня и злит. Я принялась копаться в себе, выуживая это ощущение на поверхность и вспоминая, где ещё я его испытывала. Ответ внезапно нашёлся – и оказался крайне неожиданным.

Комары были очень похожи на мысли.

***

Моя внутренняя классификация мыслей предельно проста. Есть мысли «полезные» – сюда относятся, скажем, стратегическое планирование, рефлексия и прочие размышления о разумном-добром-вечном. То, что придаёт сил, то, что заряжает, помогает выстроить дальнейшие планы и систематизировать бардак в отдельно взятой голове.

И есть мысли «вредные». Это разного рода нытьё на тему и без темы. Это нудные, тридцать раз пережёванные умозаключения о себе и мире, послушав которые, Вова настойчиво посоветовал мне «не путать рефлексию с мозгоклюйством». Это не стоящие внимания противные мелочи, к которым с упорством мазохиста возвращаешься вновь и вновь. Это тот самый неумолкающий «эфир» в голове, белый шум на экране, который мешает сосредоточиться и увидеть цельную, яркую картину.

Это надоедливые комары, чей зуд нарушает благословенную тишину, а мельтешение портит пейзаж.

Придуманная аллегория мне самой так понравилась, что я решила, чтоб уж два раза не вставать, сразу попробовать отсюда провести ещё несколько аналогичных параллелей – и посмотреть, не выудится ли из этого каких свеженьких решений. А искатель, как говорилось в одной хорошей детской книжке, всегда найдетель. Походы тем и хороши, что приобретённые там навыки и лайфхаки – при минимальном воображении – легко экстраполируются на остальную жизнь.

«Значит, комары у нас временно отвечают за «вредные» мысли, – соображала я. – Они мельтешат, не дают сосредоточиться, раздражают. Иногда их становится меньше, но они почти никогда не исчезают полностью. Тогда, если развивать аналогию дальше, зудящий комариный укус похож на болезненную и неприятную мысль, которая долго вилась вокруг – и таки тебя достала».

Минутка походной мудрости. Знаете ли вы, что нужно делать с комариными укусами?

Правильный ответ – ничего.

Нет, если очень хочется, можно капнуть на них химии из специальной баночки, на которой написано «после укусов». Потому как на эффекте плацебо современная фармакология стояла, стоит и прыгать будет. Но можно обойтись и без того. Противные и зудящие, комариные укусы всё-таки почти безвредны – если только их не расчёсывать.

Зато вот если чесать и тереть, где зудит – тут-то начинается цирк с конями и Кастанедой. Лёгкое покраснение превращается в «а давайте-ка всё распухнет, как бревно», зуд перерастает в боль, а самое неприятное и необъяснимое – комаров вокруг мгновенно становится ещё больше. И процесс перерастает в дурную бесконечность.

Укусы комаров – неизбежны. Да, если носить закрытую одежду да вовремя обновлять репеллент, КПД у них падает почти до нуля – но их всё ж таки так много, что хоть кто-то да пробьётся.

Мысли, которые раздражают, портят настроение и подрывают веру в себя, иногда приходят в голову любому человеку – даже самому уверенному, самому счастливому, самому мудрому. И в этих мыслях тоже нет ничего страшного – если только на них не зацикливаться.

Комариные укусы – это не страшно. Просто не расчёсывайте их.

***

Было и ещё одно, с моей точки зрения, полезное не только для походов наблюдение. Оно опять-таки касалось укусов, а также заодно синяков, вывихов, порезов и прочих травм.

Заключалось оно в том, что комары иногда кусают очень «удачно» – в самое больное место, которое распухает и долго потом не проходит. Бывают большие синяки, бывают неприятные вывихи. Бывают, в конце концов, травмы, которые болят дольше всех остальных – просто потому, что они серьёзнее.

И что бы ты с ними не делал, они болят и будут болеть, пока не пройдут. Так или иначе, некоторое время они будут доставлять дискомфорт. Единственный выход – сделать всё, что в твоих силах, чтобы облегчить боль, и после этого не заострять на них внимание. Они есть, они болят – но они заживут.

И речь, конечно, не только о физических ранах.

***

Помню, в самый первый день, когда мы шли через болота от Ловозера к реке Сергивань, местные комары поприветствовали нас так тепло, что чуть не целый баллончик драгоценного репеллента улетел тут же. Я пребывала в тихом ужасе – этих баллончиков у нас было с собой всего пять, на восемнадцать дней. При таком бодром расходе мы рисковали куковать без Гардекса почти две недели, что в этом царстве комаров казалось смертельным. Я была железно уверена, что репеллента нам не хватит.

Потом как-то незаметно Гардекса стало уходить всё меньше, меньше и меньше – и в последние дни мы перестали им пользоваться почти совсем. Обратно в Москву уехало полных два баллона.

Я и не отследила тот момент, когда комары перестали меня раздражать – совсем. Не то чтобы я перестала их замечать. Не то чтобы приняла решение стоически игнорировать. И уж конечно, они вряд ли стали мне нравиться.

Просто они как-то встроились в картину окружающего мира. Они существовали – но больше мне не мешали. Их мельтешение, жужжание и периодические укусы воспринимались как часть всей остальной жизни. Их уже не хотелось уничтожить подчистую, они не вызывали мысли «вот без них всё было бы идеально». (И, кстати, они очень смешно болтали в воздухе задними лапками, когда ползали вверх-вниз по треккинговым палкам).

Было время, когда все расстраивающие, неприятные и грустные мысли мне хотелось выжечь из собственной головы огнемётом. Потому что они были «неправильными». Потому что «вот если б не они, всё было бы хорошо». Потому что «их тут быть не должно».

До меня только сейчас дошла идея, что, может быть, с ними и не надо бороться – ведь чем больше ты отмахиваешься от комаров, тем больше их вокруг становится. А вот если думать о них, как о понятной и естественной части окружающего мира – тогда они перестают злить, а значит, быть серьёзной проблемой.

Когда комары перестают тебя бесить, они больше не мешают наслаждаться Жизнью. Когда дон Кихот бросает бороться с ветряными мельницами, у него освобождается время для чего-то более полезного.

Для того, чтоб быть счастливым, например.


VDKwJ7Ud_oU

Кольский 2015. #1. Зона комфорта особого режима

– Мне холодно. Мне мокро. Меня искусали. Я хочу есть. Что значит, ещё пять километров?!
– У меня болит ножка. Левая. Теперь правая. О, а теперь обе. Я, наверное, могу даже умереть от этого, ага. В смысле, «это всего лишь маленький синяк»?! Это смертельная, чёрт побери, рана! Или не очень смертельная, но в любом случае забыть о ней мне не светит. Ой, как больно!
– Я не могу туда лезть. Это далеко, и я устала. Мы же не полезем туда? Мы же не… Да вы шутите.

Этот монотонный бубнёж в моей голове начался с первого же дня похода. Радиостанция «Нытик», вещающая в моем мозгу и эксклюзивно для меня, гоняла по кругу стандартный репертуар:

— экстренные новостные сводки типа «конца-края этому болоту не видно», «ну зашибись, снова брод» и «это что, всё ещё не вершина?!»
— бессмертные хиты «как же задрали эти комары!», «опять дождь» и «ах-как-хо-о-олодно!»;
— и редкие, но популярные синглы вроде «а в Якитории суши, а в пабе сейчас Гиннесс наливают» и «все нормальные люди отдыхают, блин, на море!!».

В конце первого ходового дня, когда мы прошли около 30 км (включая болота, переправу и пересечённую местность на любой вкус), я скинула рюкзак и честно постаралась сосредоточиться: вот я на Кольском, в походе, о котором мечтала последние полгода, вокруг меня дивной красоты природа Севера… и что?

«Ну и где моё счастье? Восторг от величественных гор? Вдохновение от свободы независимого путешественника? Умиротворение от потрясающего заката? Вот этот вот обязательный туристический пакет, где он весь?» – строго поинтересовалась я у самой себя.

«Чего нема, того нема! – был едкий ответ. – Сегодня в ассортименте: хлюпающая влага в ботинках, набитые рюкзаком тазобедренные косточки, также обрати внимание на жажду и желание заплакать от усталости… А, и дикое раздражение от лезущих со всех сторон комаров. Бери, не стесняйся – это бонус: предоставляется ежедневно и автоматически!».

Эта зацикленность на банальных мелких трудностях и, как следствие, неспособность радоваться происходящему меня тогда сильно напрягла. После похода, как я уже знала, неприятности быстро забываются, остаются лишь хорошие воспоминания, – но идея наслаждаться путешествием только постфактум мне не нравилась. Этот фильм хотелось не скачивать в папку «Глянуть как-нибудь потом», а смотреть онлайн, со всеми спецэффектами. Так что с мировосприятием надо было срочно что-то делать.

И с этого момента мой внутренний монолог принудительно перерос в диалог, местами крепко напоминающий шизофрению. На радио «Нытик» начали поступать звонки радиослушателей.

– Между прочим, опять холодно, – вещала станция. – И ботинки, конечно, так и не просохли. И комары летают. Даже здесь, на вершине!

– Ну и что, – отвечала я себе. – Зато какой отсюда вид – вон озёра, вон лес, вон еще вершины… А там дальше громадный живописный ледник. А перекус какой вкусный! Смотри-ка, целая огромная горсть изюма, и колбаски такой толстый кусочек!

– Кстати, идём уже почти восемь часов, – шипел эфир. – И до лесополосы наверняка не дойдём сегодня. Встанем на газу, никакого тебе «у костра погреться!».

– На газу быстрее готовить. И в горах стоянки всегда красивые. Да и спальник тёплый, какое там мёрзнуть.

– Плохо. Больно. Устала. Не дойду, – доносилось сквозь помехи.

– Всё нормально, – говорила я. – Не критично. Ещё могу идти. Всё получится.

***
Этот внутренний армрестлинг шёл, прямо скажем, с очень переменным успехом. Приступы дискомфорта, раздражения, усталости иногда накатывали внезапно и сильно, прежде чем я успевала себя урезонить. Тогда их приходилось пережидать – стараясь ни с кем не разговаривать и ни о чём не думать, пока их не вытеснит что-нибудь другое.

Мозг играл со мной в какие-то свои игры – не всегда добрые. С совсем небольшой разницей во времени идти могло быть то легко, то сразу тяжко; то я думала, что полна сил, то – что не осилю и сотни метров. Иногда казалось, что ещё немного – и просто упадёшь.

В такие моменты вместо того, чтобы свалиться самой, я предпочитала «ронять сервер» – отключать паникующий мозг и пытаться выяснить, в каком состоянии находится тело, непосредственно у него самого.

И в девяти случаях из десяти оказывалось, что телу, в общем-то, вполне неплохо. Нагрузки и периодические болезненные состояния фиксировались как вполне переносимые; усталость, в основном, шла от мозга, ревностно оберегавшего меня от перенапряжения. Когда падала концентрация, и сознание замыкало на мысли «ещё немного, ещё чуть-чуть» – быстрая «обратная связь» от тела показывала, что и ноги, на самом деле, пока идут, и руки работают, и вообще солнце ещё высоко. За попытки «спасти и уберечь от неминуемой гибели» я своему мозгу была искренне благодарна, но и обманывать себя больше не позволяла.

И постепенно мой вечно зудящий «эфир» заглох.

Да, вокруг всё ещё летала мелкая кровососущая живность, в лесу было всё так же мокро, под ветром на плато – всё так же холодно. Рюкзак и гудящие ноги тоже никуда не делись.

Но раз и навсегда решив, что мелким неприятностям не стоит уделять внимания сверх совершенно необходимого, я обнаружила, что в мире вокруг меня – не в моей заботливо подчищенной памяти, а прямо в режиме онлайн – течёт нескончаемый поток Прекрасного.

Оказалось, что природа вокруг – северная, холодная, колючая тундра – невообразимо великолепна. Я, думаю, порядочно достала своих друзей постоянными возгласами: «Смотрите, какой мох красивый!» и «Ух ты, какой камень!» (за отсутствием других особенностей ландшафта мох и камни поминались попеременно, по двадцать раз на дню). Оказалось, что, стоя на скальнике, можно ловить лицом мокрый, промозглый, туманный ветер – и испытывать от этого настоящее счастье. Оказалось, что даже по истечении десяти ходовых часов можно во весь голос и с удовольствием петь – и быть довольным жизнью не меньше, чем когда тебе наконец предоставляется возможность переодеться в сухую одежду и выпить горячего чаю.

Оказалось, что даже если тяжело – Жизнь может быть всё так же восхитительна.

***

Инстинкт самосохранения – это не плохо. Он отлично поспособствовал выживанию человека как вида; большинство из нас всё ещё здесь, вероятно, лишь благодаря ему.

Другое дело, что на этом полезном инстинкте у нас, людей (в особенности городских), вырастает куча надстроек – самих по себе тоже не злокачественных, но с завидным упорством используемых себе во вред.

Таково, например, стремление к безопасности и стабильности. Логика, лежащая в его основе, проста и убедительна: там, где ты находишься сейчас, всё понятно и знакомо, твоей жизни ничто не угрожает – а значит, вероятность остаться в живых, сохраняя статус-кво, возможно, и не стопроцентна, зато наверняка известна. То бишь – ежели шкура дорога, сиди и не дёргайся. Доходит до абсурда: человек может отчаянно цепляться за старое и привычное, даже если оно прямо вокруг него рушится, угрожая погрести под собой. Ценность зоны комфорта у многих из нас возведена в абсолют. Человек с таким  гипертрофированным инстинктом самосохранения не смеет тронуться с места: отрицает любые изменения, боится любого напряжения, делает трагедию из любой боли.

И далеко не все считают это проблемой; многие проживают так всю жизнь, и дай им Бог здоровья. Другие решают её – по-разному. Я уже упоминала, что Кольский многому меня научил; и одним из таких уроков, пожалуй, стало то, что не стоит слишком сосредотачиваться на своей боли, потому что есть вещи гораздо важнее её.

А потому стоит сделать, что возможно, чтобы в меняющихся условиях  минимизировать болезненные ощущения – и дальше на это не отвлекаться. Ты –  гораздо больше, чем твоё тело. А то, что происходит вокруг тебя, наверняка важнее и увлекательнее, чем нытьё той части твоего мозга, что отвечает за жёсткое соблюдение границ зоны комфорта.

Что бы ни случалось, излишне зацикливаться на неприятностях – верный способ упустить великолепную, неповторимую Жизнь, которая совершается прямо здесь, в эту самую секунду. Кому охота пересматривать приключения только в записи собственной памяти? Проживать каждый миг, не бояться трудностей, не бояться изменений, потому что как бы ни было тяжело – то, что происходит вокруг, важнее и значительнее наших временных неудобств.

Выходите из зоны комфорта – и ничего не бойтесь. Жизнь того стоит. Я проверяла.

Крым 2014-2015. Онтология крайних дней

Из всех походов, пеших, горных и водных, я не помню ничего тяжелее крайнего дня в зимнем Крыму.

Как будто тело, почуяв слабину, решило взять отпуск на сутки раньше, став из союзника врагом – на самых последних шагах. Я шла и вспоминала каноничную андерсеновскую «Русалочку», которая ходила по ножам. Мозг отказывался охватывать весь предстоящий путь целиком, и я заключала с телом бесконечные договоры: дойдем только до того поворота… на эту горку… за ту скалу…

Снег переходил в дождь, подъемы в спуски, лужи в раскатанные ледовые колеи. Я, шедшая всегда в голове группы, теперь старалась просто не отстать. Концентрировалась на каждом следующем шаге, чтобы не оступиться, не соскользнуть, не сбиться с темпа.

На одном из затяжных подъемов меня обогнал Лёша, разговаривая, кажется, с Чижиком:

‑ Горы всегда чему-то учат. Здесь, в Крыму, я понял две вещи. Во-первых, в любой ситуации ‑ лучше идти. Что бы ни случилось, как бы ни было тяжело – если остановишься, легче тебе не станет. Остановка в лучшем случае означает продление трудностей, а в худшем – смерть. Значит, по умолчанию – надо не сдаваться. Надо идти.

‑ А еще – вспоминается одна песня, не помню, как именно там пелось… «Какая будет погода? Какая-то точно будет». Как предскажешь погоду? Как предскажешь дорогу?.. Да никак – и жизнь не предскажешь точно так же… Какая будет погода? Да какая угодно. Ливень, или ветер штормовой, а может, и мороз… Но без погоды нас не оставят. Надо только учиться принимать жизнь. Принимать ее, как она есть ‑ здесь и сейчас…

«Принимать жизнь, какая она есть – здесь и сейчас. И идти. Идти. Идти». Некоторые жизненно важные идеи просты настолько, что почти всегда пролетают мимо ушей, а впитываются почему-то только с потом и кровью. Мысль о том, что настоящий момент – это лучшее, что у тебя есть, не ослабляет ни холод, ни тяжесть, ни боль, но каким-то удивительным образом выводит их совсем на другой уровень. Ты устал, ты разбит – и ты живой. Шаг за шагом – ты живой, метр за метром – ты дышишь, час за часом – все еще на ногах. Какая будет погода? Лучше – идти…

К тому моменту, когда мы вошли в Научный, я двигалась уже на автопилоте – помню, как смотрела на здание гостиницы в ста метрах перед собой и отчетливо понимала, что туда уже не дойду. Мозг отключился и полностью сдал управление телу – все равно оно знает лучше; более-менее приходить в сознание я начала уже в здании, стоя под горячим душем – видимо, от удивления.

И окончательно проснулась вечером, у Серёжи дома – при электрическом свете (а не свечах, как в прошлый раз), перед тарелкой с гречкой и котлеткой и с осознанием того, что я жива.

Прошла. Прожила. Пережила. Самые трудные походы – всегда и самые лучшие.

Вообще, у них – у походов ‑ есть забавное свойство. Откровенно плохие и неудачные моменты забываются, стираются насовсем – им негде зацепиться. Трудности – остаются в памяти, но не как страдания, а как яркие переживания, о которых снова и снова с удовольствием рассказываешь.

А самые счастливые, самые красочные, самые знаковые моменты – без преувеличения меняют человека.

Шелуха слетает. Всё ненужное уходит. Иногда над решением какой-то внутренней проблемы бьешься месяцами или годами – а там решение возникает вдруг, ниоткуда, в момент. И в обход разума впитывается сразу в душу.

Меня спрашивают иногда, почему в походе я доверяю тем, кто рядом, даже если совсем их не знаю. Это просто. Там люди становятся другими. Более открытыми. Искренними. Добрыми. Смелыми. Иногда это разовое, недолгое изменение, иногда оно остается – на месяц, на год, на всю жизнь, но общее правило одно:

Походы меняют людей.

А люди – делают походы.

Крым 2014-2015. Мир на ладони. Мысли о высоком. Сравнительный анализ консервированного горошка и варёной сгущёнки.

Утром первого января Сергей сказал:

‑ Пойдёмте со мной. Вы пожалеете, но вам понравится.

(Это, конечно, враньё и художественный вымысел. Ничего такого он не говорил. Просто мне кажется, что пора бы ему уже было выдать что-то из этой серии. Упорство, с которым он каждый день вёл нас в бой, заслуживало в качестве прелюдии хотя бы краткой речи царя Леонида перед спартанцами.)

На самом деле, методично уничтожая кашу, Серёга просто расписывал наши планы на день.

‑ Вечером выйдем через плато с другой стороны хребта, на перекус встанем на Красных скалах, там ещё протянем немного вниз и заночуем на Буковой казарме. Ну а прямо сейчас поднимемся на Эклизи-бурун ‑ благо как раз под ней стоим.

Я подняла глаза от собственной миски и оценила масштаб проблемы. «Проблема» была в высоту около полутора тысяч метров над уровнем моря, а единственная обозримая тропа к вершине шла через неприветливого вида кулуар. Поверхность склона (угол которого кое-где достигал пятидесяти градусов) любезно предоставляла выбор ровно из двух опций: наст и лёд.

‑ И если вы думаете, что подъём крутой, ‑ будто прочитав мои мысли, добавил Серёжа, ‑ то вы просто ещё не видели спуск.

‑ Ква, ‑ тихонечко сказала я и интенсивнее вгрызлась в кашу. При всей моей подсердечной (и, я подозреваю, взаимной) нелюбви к овсянке я чувствовала, что сейчас не время разбрасываться калориями.

***

Подъём на Эклизи чем-то напомнил мне восхождение с лыжами на Апатитовую гору, которое мы совершали в Хибинах около года назад. С той только разницей, что в этот раз рюкзак за спиной был ощутимо тяжелее, а носками лёгких турбот, в отличие от горнолыжных ботинок, не получалось выбивать ступени на ледяном склоне.

Дежавю. Я снова бесконечно поднимаюсь в гору, вымокая и мгновенно замерзая под порывами ветра, дыхание давно в авральном режиме, тело просит только одного ‑ упасть и не шевелиться, и, пытаясь удержаться на скользком склоне на одном ребре ботинка, я мучительно пытаюсь понять, почему, собственно, я вообще тут?!

А потом дохожу ‑ три последних шага ‑ до самой высокой точки Эклизи, скидываю рюкзак, поднимаю голову и вспоминаю.

Вот почему.

Над нами пронзительно голубое небо, лёгкие белые облачка скопились в долине ‑ ниже наших ног. Сверкает на слепящем солнце лёд, переливаются снежные наросты на деревянном кресте, а простор и видимость ‑ на сотню километров кругом, а под ногами ‑ весь Крым.

Как будто кто-то молча повернул ручку радиоприёмника, глуша надоевший зуд эфира – так из головы напрочь выметает все мысли, когда стоишь на вершине. Смотришь – на горы и долины внизу, на солнце, на небо невозможного цвета – ловишь какие-то звуки вокруг – ветер, смех, разговоры – а внутри тебя абсолютная, торжественная, солнечная тишина.

И один только этот момент может объяснить, заменить и оправдать абсолютно всё остальное.

***

Спуск не подвёл. Скользить по насту, то проваливаясь по щиколотку, то зарубаясь в снег палками, было нескучно. Внимание постоянно рассеянно – малая часть сознания контролирует движения и бдительно следит за тем, чтобы количество падений было равно количеству подъемов. А остальная, открыв рот и замерев, оглядывает всё вокруг.

А посмотреть было на что: вокруг простиралась зимняя Нарния. Ледяные деревья, нестерпимое сверкание солнца на льду, контраст тёмно-зелёного и белоснежного – как тут найдешь время глядеть под ноги? Разве что под ногами можно высматривать следы животных: вот кабаны, вот лисицы, вот косули, вот зайцы. А вот машина проехала, и мы идем по колее ‑ шаг за шагом, километр за километром…

В этот раз с Чатырдага мы спускались совсем вниз – к Бузиновой казарме. Проводили закат на Красных скалах и дошли до стоянки уже в темноте, под светом луны. Тогда впервые со мной случилось странное: упав у костра, я почувствовала, что это была одноразовая акция. В смысле – больше я не встану. Пересесть или подвинуться? Только без участия нижней половины тела. До палатки? Придётся ползти. Учитывая, что впереди был еще двухдневный переход, это могло бы меня напрячь, если бы не появившаяся в этот момент в поле зрения банка с варёной сгущёнкой.

Вы знаете, что такое варёная сгущёнка? О, вы не знаете, что такое варёная сгущёнка! Сладкая и тягучая, в чём-то она даже лучше сгущёнки обыкновенной. Валюты надёжнее, чем варёная сгущёнка, после ходового дня не существует. А чая вкуснее, чем чай с варёнкой вприкуску, не существует вообще и в принципе, это я даже в адекватном, цивилизованном состоянии готова подтвердить.

После всех потрясающих видов и впечатлений того дня – да и прошедших – в голове у меня могли бы роиться многие размышления, философские и не очень. Сидя у костра, можно было бы думать о бытии: о тщете всего сущего, как Ондатр, или, наоборот, о нужности ‑ как Волшебник. Но крайняя усталость выключает мозги, оставляя, как правило, только самые важные мысли. И видимо, наиболее важной мыслью на тот момент для меня было:

«Варёная сгущёнка – это добро.

А консервированный горошек – зло, зло, зло!».

Крым 2014-2015. Куда марш? Зачем бросок? Минус двадцать. Тёплый сок.

За два дня до Нового года наши планы пережили несколько финтов ушами и окончательно устаканились только вечером тридцатого числа.

С водопада Джур-Джур, на который мы забежали полюбоваться утром тридцатого (зимой он оказался не в пример мощнее, чем летом), поднялись на Джурлу. Там, соблюдая очередность, стоял ночью мороз, но ребята додумались класть в палатку горячие камни от костра. Это мало что давало в общей сумме, поскольку засыпали они в пекле, а просыпались всё равно на холоде, но приносило чувство некоторого психологического удовлетворения и контроля над собственной жизнью.

Впрочем, были и другие способы согреться – например, как следует поесть. Этому весьма способствовало коронное блюдо Серёги – кашесуп. Не без резона заключив, что, раз каша и суп по отдельности полезны, значит, вместе им будет ещё лучше, Сергей эти два блюда активно совмещал. Его кулинарные эксперименты (а в душе Серёжи жил гурман и истинный творец) приводили всякий раз к тому, что в котле обреталось что-то, чему я не дала бы уверенного названия – зато это «что-то» было наваристое, вкусное, и его было много. У каждого блюда, кроме того, существовало два варианта – без мяса, для вегетарианцев, и с мясом, для более голодных. Некоторые из нас при этом умудрялись за один прием пищи перебегать из лагеря в лагерь, дегустируя порцию сначала без тушенки, а затем и с ней. Всякий раз эти перебежчики (а в их числе была и я), хитро сверкая глазками, говорили потом, что не распробовали и еще не определились ‑ поэтому, пожалуй, и в следующий раз придётся съесть кашесуп и с мясом, и без мяса, чтобы уж окончательно расставить все приоритеты.

А в мире чая своеобразной модификацией кашесупа был имбирный настой, который заваривался во втором котле. Ну, как имбирный: помимо сушеного имбиря, там был сушеный же лимон, частенько обретался свежесобранный шиповник, иногда чабрец, шалфей и остальные специи, которые почему-то не шли в основную еду, зато вполне могли облагородить чай. Иногда, посмотрев на количество и разнообразие вращающихся в чае ингредиентов, мы заключали, что если туда и не надо чего кидать, так это собственно чай. Потому как он тут ну явно лишний.

Тридцать первого декабря мы совершили то, что я называла адским марш-броском, Лёша – прогулкой, Саша – приятной прогулкой, а Серёжа – приятной прогулкой налегке. Полюбовавшись видом с Северной Демерджи, мы перешли через Ангарский перевал и к вечеру встали под вершиной Эклизи-бурун, положив здесь же Новый год и отметить.

К отмечанию подошли, опять-таки, с душой. Добрая волшебница Оля, помимо фирменного имбирно-лимонного чая, обеспечила всех подарками, Дима зажёг гирлянду, а Сергей соорудил праздничный пирог. В основе технологии приготовления этого пирога лежали такие вечные походные принципы, как «сладкого много не бывает», а также «печеньку сгущёнкой не испортишь», экстраполированный до «сгущёнкой вообще ничего не испортишь». В итоге в пирог и пошло всё: сухофрукты, хлебцы, печенье и даже овсянка, размешанные со сгущёнкой, мёдом и ещё каким-то невероятно вкусным секретным ингредиентом – Лайм наверняка назвала бы это «горячей любовью», а мы склонялись больше к «походной всеядности».

А за пятнадцать минут до Нового года мы вышли из лагеря посмотреть с высоты на салюты Алушты. Стоял обещанный мороз под минус двадцать. Небо, как тонким шёлковым платком, было накрыто волнистыми перистыми облаками; сквозь них светили звёзды, и отчётливо было видно ярчайшее двойное гало вокруг луны. Мы пили разогретый гранатовый сок – отличная замена шампанскому! ‑ дозванивались до родных, поздравляли друг друга…

‑ Смотрите, ‑ вдруг сказал Сергей. – С Эклизи ‑ тоже салют!

Мы обернулись. Позади нас летели в небо фейерверки с Казу-Кая, и ещё выше взлетали одиночные салюты с Эклизи-буруна.

‑ Там сейчас еще холоднее, чем здесь, и ветер… ‑ задумчиво сказал Саша. ‑ Кто вообще мог там встать?

Кто встанет на самом холодном, экстремальном и ветреном месте ‑ при условии, что моя неуемная троица со сплавов сейчас как раз где-то в Крыму? Здесь не могло быть двух вариантов. Я усмехнулась и отсалютовала вершине бокалом.

‑ Я знаю, кто. С Новым годом, ребята!

Крым 2014-2015. Что мне снег, что мне зной, что мне дождик проливной: философское эссе на свободную тему

Помню, как летом на сплавах, особенно на сентябрьской уже Чирке, я иногда ночью просыпалась от того, что мне холодно.

Думай я на пару шагов вперёд, в принципе, могла бы и предугадать следующую стадию: не засыпатьот того, что мне холодно.

В ночь на стоянке под Разбитым Сердцем до меня постепенно, по мере приближения утра, доходила глупость всех предыдущих моих идей: встать так далеко от костра; раздеться до термобелья; убрать шапку; полениться достать шерстяные носки; пойти, к чёрту, в зимний-мать-его-поход. Я пыталась вытянуться, чтобы кровь текла свободнее и грела тело. Я пыталась свернуться клубочком, чтобы сохранить тепло. Я медитировала сначала на то, что я большая и сильная, а потом ‑ что я маленькая и незаметная. Стараясь заснуть, я сперва прилежно лежала не шевелясь, а затем, отчаявшись, дерзко и демонстративно не спала (раньше всегда срабатывало). А зима всё сжимала мой беззащитный нос своими холодными пальцами и выкручивала его, с интересом глядя, как я борюсь сначала за тепло, а потом хотя бы за сон.

Полностью поглощённая своими внутренними процессами холодообмена, я слегка пропустила происходящее снаружи палатки – или, скорее, активно его не замечала, надеясь, что если удастся списать всё на фокусы воображения, то и реальность мне в этом случае подыграет. Но она не подыграла, а, наоборот, когда я вылезла утром из палатки, бесцеремонно свалилась мне прямо на голову. Реальность была белая и холодная; реальность покрывала всю землю, деревья и палатки.

Снег…

Вчерашний апрель, очевидно, свалил в закат, уступив место каноничному такому горному декабрю. Когда мы в середине дня поднялись на перевал, Сергей жизнерадостно сказал:

‑ Справа, обратите внимание, вам сейчас открылся бы отличный вид на долину. А слева – не менее отличный вид на плато Долгоруковка. Но на сей момент имеем ветер, туман и снег. Так что рекомендую любоваться всеми возможными видами в радиусе трех метров от вас и ориентироваться на яркие накидки рюкзаков.

В тот день я оценила – в очередной и не в последний раз – насколько сильно и быстро в Крыму может меняться погода: от часа к часу и от километра к километру. Где-то снег был рассыпчатый, уверенный, по-зимнему холодный; где-то – лежал с почти виноватым видом, собираясь вот-вот превращаться обратно в воду. К вечеру небо внезапно расчистилось от тумана, и мы смотрели, как закатное солнце освещает гору Караби. Незамысловатый и одновременно захватывающий пейзаж: снежно-синие склоны ‑ и горящая рыжим закатным огнем вершина. Ледяные ветви деревьев ‑ и оседающие на перчатках идеальной формы пушинки. Пронзительный ветер – и едва уловимое тепло от солнечных лучей.

У подобных впечатлений – для меня – есть один общий, чёткий и предельно понятный лейтмотив. Это мысль о том, что в мире, где существуют такие невероятно прекрасные виды, переживания и чувства, ни один человек не может быть несчастным. В изобильной, восхитительной Вселенной, где у тебя перехватывает дыхание от счастья просто от того, что ты живёшь и можешь этим наслаждаться, никто не может обращать внимание лишь на грязь и несовершенства. В этой реальности, где в людях встречается такая огромная доброта, такая чистая дружба, такая искренняя любовь – никто не может зацикливаться на одной неудаче, одном несчастливом увлечении, одном предательстве. Не может не потому, что физически на это неспособен – а потому, что просто не имеет на это права.

По крайней мере, я — не имею.

***

На ночёвку встали на перевале Суат. Я до последнего не хотела уходить в палатку, греясь впрок возле костра, и учла ошибки молодости ‑ достала из рюкзака носки и шапку. Погода, видимо, заметила мои ухищрения, и решила, что так она не играет: поэтому если второе походное утро встречало нас снегом, то третье – разнообразия ради – поприветствовало дождем.

Дождь лил качественно и с чувством. По мере того, как мы спускались с перевала, возвращаясь из белоснежной зимы в буро-зелёную осень, потоки воды то ослабевали, то усиливались снова, но почти ни разу не прекратились насовсем. Телу моему, функционировавшему в режиме «Поход», даже не было уже неуютно – я только периодически выжимала перчатки и волосы. К вечеру мы вошли в посёлок Генеральское, возле водопада Джур-Джур; флегматично жуя грушу из мимоходом ограбленного сада, я отметила про себя, что третий раз в жизни я прихожу к Джур-Джуру – и третий раз насквозь мокрая. Это уже однозначно тянуло на традицию.

Поляна недалеко от водопада, где мы встали, тоже была совершенно сырой. Мы хором сушили вещи у костра, больше подпаливая их, нежели выпаривая влагу. Казалось, дождю не будет конца, но я уже начала угадывать тенденцию, и точно – на следующее утро аккурат по мокрым палаткам ударил мороз.

Ха! Что мне снег, что мне зной, что мне дождик проливной! Я чувствовала себя закалённым степным волком. Даже нос, самую страдающую от холода часть своего тела, я уже наловчилась прятать в коленки, сворачиваясь в спальнике в энергосберегающий клубочек. Но до самого конца похода я так и не научилась мириться со смутным чувством обмана и печали, которое охватывало меня всякий раз, когда я утром лицезрела свои подпаленные, но всё такие же бескомпромиссно мокрые носки.

Крым 2014-2015. Тридцать три неожиданности. Ужин при свечах. Разбитое Сердце

‑ Холодно! – через всю комнату пролетел рюкзак.
‑ Мокро! – по ковру прокатились трекинговые палки.

‑ И вообще зима! – из шкафа на кровать попадали все флиски, свитера, термокофты и почему-то футболки, которые там нашлись. Сверху легла одинокая ветровка.

Так вечером двадцать пятого декабря я собиралась в пеший новогодний поход по Крыму, попутно объясняя всем желающим, как я на самом деле не люблю морозы, снег и ветер. Желающих, справедливости ради, набиралось достаточное количество. Виталик, олицетворяя психическое здоровье, сидел на кровати и подбирал на гитаре «Цыганочку»; мама, хорошо знакомая с протоколом, хладнокровно разливала по чашкам второй литр глинтвейна; по скайпу дозвонилась Лайм. И теперь они втроем наблюдали мои метания из угла в угол, сопровождающиеся рандомными цитатами из «Масяни» (в основном, «Хрюндель, я пропала! я пропала!»).

В конце концов, им это надоело: во время очередного марш-броска от шкафа к балкону я была отловлена, усажена и принудительно напоена горячим вином.

‑ Ты же по списку уже несколько раз все проверила, ‑ рассудительно заметил Виталик. – Тёплые вещи есть, билеты есть, все контакты есть. Если что – всё найдётся, организуется, сложится. Ну что может пойти не так?

Я хмыкнула было с некоторым сомнением, но возражать не стала, ибо чашка с глинтвейном требовала к себе самого неотложного внимания.

Да и в самом деле, что могло пойти не так?

***

‑ Ника, я опоздаю на сорок минут, ‑ сказал мне в трубку Лёша.

‑ Окей, ‑ откликнулась я, изучая расписание «Аэроэкспресса». – Мы еще нормально успеваем.

‑ Ника, я не успеваю на самолёт вообще, ‑ перезвонил Лёша.

‑ О-о-кей, ‑ мужественно ответила я. – Только мой билет был у тебя. И палатка. О-о-о-ке-е-й…

‑ Ника, в Симферополе вырубили свет, связи с Научным нет, Сергей не может до вас дозвониться, кто и как встретит вас – пока пытаются решить. Что-то с погодой странное, кстати – все прогнозы попадали градусов на десять. Нет, в Симфере пока нормально, просто ледяной дождь. А вот в горах обещали снег по колено, ты «фонарики» взяла? Не взяла? Как же так. И глинтвейна я, выходит, не возьму, а ты взяла с собой какой-нибудь алкоголь для сугреву? Тоже нет? Да-а-а, вот это экстрим у вас намечается… В общем, удачно вам долететь и сходить. Передавай всем от меня привет!

‑ Окей, ‑ в третий раз сказала я. Мобильник мой разряжался, до самолёта оставалось два часа, а с моего лица можно было писать аллегорию флегматичности.

***

В Симферополе нас с Сашей действительно встретил ледяной дождь и, что было гораздо приятнее, Серёжина жена ‑ Маша Назарова. Ночной обесточенный Симфер выглядел как постапокалиптический пейзаж: фары встречных машин выхватывали из темноты контуры зданий с чёрными провалами окон, мокрые тротуары, беспомощно повисшие провода.

Научный, посёлок астрофизиков, тоже стоял без света, но Сергей с Машей подошли к решению проблемы со вкусом и выдумкой: поставили свечи, включили гирлянды, картошку сварили на газовой горелке, а вкуснейшего чаю сообразили в котелке. Хоть поход официально и начинался только со следующего дня, но во мне уже начало постепенно просыпаться знакомое ощущение: вот рвутся все привычные ниточки с цивилизацией, вот переосмысливаются понятия уюта и комфорта, вот главную роль начинает играть госпожа Удача – и твоё правильное к ней отношение.

Чувство это усиливалось в течение всего нашего романтического ужина – по мере поедания картошки с солью, обсуждения маршрута и захватывающего рассказа Саши Кошкина о его автостопном пробеге Москва‑Симфер – и окончательно достигло своего нормального походного уровня, когда Сергей принёс мне каремат и обещанный зимний спальник.

‑ Комфорт: плюс пятнадцать, ‑ невыразительно прочитала я, глядя на бирку. – Экстрим – минус тринадцать. Серёжа. А Серёжа. А я же зимний спальник просила, да?

‑ Самый тёплый выбрал! – радостно подтвердил Сергей. – Зимний! А то как же ещё. В новогоднюю-то ночь вообще минус пятнадцать-двадцать обещают!

‑ Значит, экстрим у спальника – минус тринадцать, а на улице ‑ минус пятнадцать-двадцать… ‑ задумчиво подытожила я.

Мой внутренний тумблер, видимо восприняв последнюю фразу в качестве кодовой, со щелчком переключился в положение «Поход». Механизмы оценочного восприятия ситуации в мозгу в последний раз пшикнули, затрещали и перегорели. Я оглядела спальник, коврик, мысленно простроила прогноз на следующую неделю ‑ и резюмировала:

‑ Окей.

***

На следующий день, 27 декабря, группа в полном составе собиралась на вокзале в Симферополе, чтобы оттуда стартовать на маршрут. Приехали к привокзальному фонтанчику мы с Сашей, Серёжей и Кошкиным. Прилетел Лёша, в последний момент успевший взять билет на утренний рейс. Подтянулся остальной народ – кто откуда: из Питера, Николаева, Бахчисарая, Краснодара. Распределив по рюкзакам раскладку (я, в основном, живо интересовалась количеством сахара на душу населения), мы на троллейбусе доехали до посёлка Перевальное и, наконец, вышли на тропу в горы.

Пройдя заброшенную военную часть, уже в сумерках мы начали набирать высоту. Под ногами были камни и пожухлая трава, дул ветер – пожалуй, прохладный, но потянуло бы на московский май. Со склона просматривались поросшие лесом седловины соседних гор, огни Перевального и чуть дальше – Симферополя.

Было уже темно, когда мы встали на первую стоянку – у родника с романтичным названием «Разбитое Сердце». В первый раз за поход раскатывая коврик и спальник в палатке, я прикидывала: хорошо, что земля не промерзла – ввинтились колышки; от костра стоим далеко – да и ладно, не особенно морозно; спать, наверно, буду в термобелье, оно тёплое, да и кто спит в верхней одежде. Вообще, рассуждала я (небрежно заворачиваясь в лёгкий спальник и задвигая шапку подальше в стопку вещей), какой-то не особенно хардкорный зимний поход. Тепло, как в мае, ну пусть в апреле. За всю неделю мы, небось, и снега-то не увидим…

How very wrong I was.

Чирка-Кемь 2014. Часть седьмая, в которой мы находим море

Я давно заметила странную закономерность: чем бо́льших размеров машину водит человек, тем меньше он боится скорости. По идее, должно быть наоборот, ведь тяжёлые, нагруженные автомобили входят в повороты неохотнее, а переворачиваются легче. Но реальный мир в очередной раз попрал законы логики, и наш микроавтобус с прицепом мчал и видел себя спорткаром.

Поэтому на вокзале в Надвоицах мы оказались раньше ожидаемого ‑ глубокой ночью, за пять часов до поезда. Здание вокзала существовало ровно для того, чтобы быть вечно и бескомпромиссно закрытым. Пришлось разложить вещи прямо на низеньком перроне у самых путей, а затем наиболее неугомонные из нас пошли разведывать Надвоицы на предмет интересной архитектуры и бурной ночной жизни. Я же расстелила коврик, вытащила спальник и вообще всем видом показала, как усиленно готова охранять наше имущество.

‑ Говорила мне мама, ‑ сонно сказала я, заворачиваясь в спальник поплотнее, ‑ вот, мол, свяжешься не с той компанией, будешь что попало жрать и на вокзалах ночевать. И вот – связалась. Ночую… Даже не на вокзале причем, а почти на путях, в спальнике…

‑ Зато не скучно, ‑ заметил Руслан. Иногда с его доводами невозможно было спорить.

Утром мы чудом поймали свой поезд и, погрузившись в вагон, наконец позволили себе расслабиться. Теперь можно было валяться, упиваясь ничегонеделанием, есть чипсы и роллтон в неограниченных количествах и, конечно же, ‑ пить пиво. Во-первых, потому что это священная туристическая традиция (как я наконец-таки уяснила); во-вторых, потому что пива было 16 литров, и как-то разбираться с ним было надо.

В середине дня в городке Медвежья гора у нашего поезда была трехчасовая стоянка, и время это было не потеряно даром. Мы успели погулять по городу, докупить продукты в местном магазине, залезть в заброшенные вагоны чуть дальше на запасных путях. А еще Медвежья гора стоит у озера Сегеж…

… и озеро Сегеж на это лето стало моим морем.

Потому что по его галечному берегу так здорово гулять босиком, потому что можно скинуть одежду (ну и что, что нет полотенца) и залезть искупаться в прозрачную воду: прохладно, конечно, но всё-таки далеко не карельская речка. Можно лежать потом, вытянув ноги, и жмуриться на отблески солнца на волнах, пить холодный сок и жевать сладости – всё, считайте, как на лучших пляжах Испании. Можно на короткие мгновения потеряться в безвременье, закрыть глаза, растянуться на берегу, попытаться представить, что ты у океана…

… холодного, пресного, карельского океана.

Да, есть, конечно, моря теплее, они пахнут солью и набережными курортных городов. И на песочке возле прибоя стоят твои летние тапочки, а не глухие туристические ботинки; и возвращаешься оттуда загорелая, летящая, а не бледная и с синяками в виде карты звёздного неба. Только вот ни разу за то лето я не пожалела, что было туманно и дождливо, что ночи Полярного Урала и Карелии пахли холодным лесом, а не ласковым прибоем. И с тоской думая о лежаках на горячем пляже, я всякий раз в следующий момент содрогалась, представляя, что всех этих речек, палаток, байдарок, костра, нашей команды – всего этого могло бы у меня не быть.

Ведь после такого не нужно теплых морей – южных, ленивых, безопасных, скучных. Ведь самое лучшее море – это озеро Сегеж: когда ты прибегаешь к нему на три часа искупаться и побродить босиком по холодному галечному пляжу ‑ перед тем, как вернуться в вагон поезда «Мурманск‑Москва», возвращаясь со своих безумных, невероятных, самых лучших летних каникул.

Чирка-Кемь 2014. Часть шестая, в которой посмотреть есть на что

В предпоследний ходовой день нас ждало несколько относительно небольших порогов (после Хауды, Тахко и Никутного эти перекатики могли называться не более чем «слегка бодрыми»), а на десерт – изюминка на торте нашего похода, порог четвёртой категории с говорящим названием Рокк.

‑ Только давай, пожалуйста, просматривать пороги, ‑ едко сказала я утром Руслану, усаживаясь на весла. – А то будет как на Ледме – «нечего смотреть, да нечего смотреть, да порог-двоечка, да делать нечего»… Мы щас радикально не готовы опять киляться!

‑ Как пойдёт, как пойдёт, ‑ задумчиво ответил он.

Пороги мы пролетали более-менее успешно один за другим; сначала сверялись по лоции, но в конце концов сбились со счета и просто после краткого осмотра с воды ныряли в очередную бочку.

Под конец дня я начала потихоньку нервничать.

‑ Нет, ну давай смотреть всё-таки, ‑ обеспокоенно заныла я после подозрительно долгого ряда перекатов. – А то сейчас соскочим без просмотра в Рокк, мало не покажется. И вообще, давай остановимся, остальных подождём! Мы уже давно идём без лоции, не знаем, какие пороги прошли и что осталось.

‑ Да всё нормально, ‑ отмахнулся Руслан. – Я их считаю. Вот слышишь, там Ручей шумит впереди? Ну, по крайней мере, должен быть Ручей… Это последний порог перед Рокком. Он вроде бы тоже несложный, может, чуть-чуть посерьезнее остальных. Но в принципе, давай посмотрим, просто на всякий случай.

Мы причалили к камням. Руслан сбегал к порогу и вернулся что-то уж очень задумчивый.

‑ Не-е-ет, ‑ протянул он, ‑ вот это я без просмотра точно не пойду!

‑ Неужели тут есть на что смотреть?! – ненатурально удивился подошедший Вова. – Неужели мы тут не пойдем гружёными, без фартуков, касок и жилетов?!

‑ Вообще он стрёмный какой-то, для двойки, ‑ признал Руслан.

‑ Это потому, что он – четвёрка, ‑ хладнокровно сказал причаливший рядом Женя. – Сверялись бы с лоцией, знали бы, что Ручей вы только что проскочили. А это – уже Рокк.

Велик и могуч русский язык, но иногда взгляд может быть даже более выразительным. Свое отношение к только что чуть не произошедшему я выразила капитану безмолвно, но, похоже, доходчиво.

Почти весь следующий день был посвящен прохождению Рокка – мы просматривали его с обоих берегов, таскали вещи, прикидывали точки страховки. Мы с Русланом прошли его почти без эксцессов, и так же аккуратно вышли по струе Алиса с Женей. Я уже начала было позёвывать и по новой загружать нашу байдарку, чтобы плыть дальше, как тут в порог последними вошли Маша и Вова.

Что пошло не так, я поняла не сразу. Их байдарка вышла на нужный язык, а дальше произошло что-то совсем странное: под крики Вовы «Левым! Левым! Да левым, бл*ть!» байдарка решительно развернулась поперек течения, ударила бортом в камень и перевернулась.

‑ Вы же нормально выходили, ‑ недоуменно сказала я, пока ребята вылезали, чихая, из воды и сливали «Таймень». – Что случилось-то?

‑ Ну я же молодец! – охотно объяснил Вова. – Я же кричал «левым», и Маша, умница такая, левым и отгребалась! И хорошо так гребла, мощно! Видела, как нас развернуло?.. Только я же, блин, переученный левша… По жизни-то нормально, а в стрессовых ситуациях «лево» и «право» путаю только так. А нас прямо на камень выносило, и я-то имел в виду, что грести надо правым веслом, но искренне был уверен, что в ту сторону – это «левым»! В общем, Маша – молодец, отлично слушает команды, а меня отныне прошу называть «Капитан Левым Бл*ть».

После Ракконена по части порогов смотреть было практически не на что. Мы прошли километровый порог Олений, на котором Женя порадовал Алису свежеизобретенной командой «Отдыхаем», отданной прямо посреди перекатов; проскочили единичку Лоухи-2 и почти разрушенный Горшок.

На крайнюю стоянку встали за пять километров до Борового, нашей предполагаемой точки выброски. Здесь уже чувствовалась близость населёнки – на стоянке обнаружился мусор, вещь почти немыслимая в глубине туристических маршрутов. До ночи мы методично уничтожали остатки алкоголя, вспоминали пройденный маршрут и планировали новые походы уже на будущий сезон. А на следующий день обленились до того, что связались с водителем и попросили забрать нас непосредственно со стоянки – и устроили себе днёвку, до самого приезда машины неторопливо разбирая байдарки, купаясь в ледяной речке, бегая по местным холмам и объедаясь крупной, сладкой черникой.

Я как-то всегда пропускаю момент, когда крайний раз ухожу от речки. Вроде бы вот только что мыла в холодной воде котлы, слушала привычный плеск течения, а затем, не оглядываясь, уходила обратно к костру. А вот уже и рюкзаки в машине, и урчит мотор, и совсем нет времени спуститься на берег, помолчать, глядя на звёзды, поблагодарить за каждый день и за всю эту неделю сразу. С другой стороны – может, оно и к лучшему.

Может быть, если всегда ловить этот «последний» момент, если воздавать ему должное, ‑ он всякий раз будет слишком, невыносимо грустным.