Собь 2014. Эпилог. Лабытнанги — Москва

За 350 рублей с человека нас пустили ночевать в поезд, который должен был утром повезти нас в Москву. Раскидав багаж (и порадовавшись, что не пришлось делать этого утром при всех честны́х пассажирах), мы сбегали на вокзал поужинать ‑ о эти салатики, и газировка, и вода из-под крана! ‑ и завалились спать по своим полкам.

Следующие двое суток прошли в каком-то тумане. Поезд мчал на юг, становилось час от часа все теплее, а я себя чувствовала в каком-то застывшем мареве.

Я впервые не особенно радовалась после похода возвращению домой. Даже помня, что есть люди, которых хочется увидеть, и вещи, которые хочется сделать, я не чувствовала всепоглощающего энтузиазма.

Даже устав от холодов, я не хотела в тепло.

Зная, что отношения между товарищами по походу порой были сложными и натянутыми, я все равно не тянулась к идеальным друзьям, правильному поведению, продуманным репликам.

Может быть, в первый раз я принимала мир таким, какой он есть. Со всеми холодами, дождями, ссорами и глупостями, нервами и усталостью эти наши две недели были для меня идеальными. Не «несмотря на» трудности, а именно «смотря на» них. Потому что всё, что кто-то мог бы назвать неправильным, неоптимальным, неудачным – все было частью общей картины, куда как нелишними мазками в ее полноте и завершенности.

Может быть, в первый раз я не пыталась искусственно урезать своё мировосприятие до тех ощущений, которые мне нравятся, исключив всё остальное. Вместо этого я выключила собственно механизм оценки: хорошо-плохо, полезно-вредно, счастье-несчастье. И стояла под дождем, вдыхая всю палитру запахов, видя все краски, слыша все звуки – радуясь Жизни, такой, какая она есть, без всяких оговорок типа «кроме» или «хотя».

В путешествии, говорят, один день может научить большему, чем десять лет жизни дома; в походе это уж точно становится правдой. Я и до сих пор разглядываю себя в зеркало с удивлением и недоверием, как когда-то встреченного, но внезапно незнакомого человека. Что я узнала о себе и мире, и что дальше с этим всем делать – «не дает ответа золотая рыбка».

А вот что я могу отрефлексировать абсолютно точно, так это свою гигантскую благодарность всем и каждому, кто был на этом сплаве; всему, что мы сделали сами, и всему, что случилось с нами неожиданно. Так странно – когда пишешь много слов, и вдруг понимаешь, что слов-то и нет. Есть огромное, теплое и слегка колючее чувство в груди; понимание, что будешь неимоверно скучать, и знание, что там, на Полярном Урале, осталось что-то очень важное. Если это даже и кусочек моего сердца – мне его не жалко.

Потому что Собь подарила мне неизмеримо, бесконечно больше.

Собь 2014. Часть третья. Вода

На станции «Собь», что была в паре десятков километров ниже по течению, нас встретила оставшаяся часть группы из Москвы – Ваня, Макс и Андрей.

Там, конечно, тоже не обошлось без приключений. Начать с того, что мы с Русланом, ушедшие вперёд быстрее всех, умудрились свернуть в протоку со сплошными мелями и в итоге прийти к станции последними. К тому времени, как мы соизволили-таки появиться (через час после замыкающих), группа начинала уже потихоньку звереть. Вывалившись из лодки, я кинулась было к Андрею обниматься и закономерно получила в ответ нежное пожатие вокруг горла, шипение довольно неизобретательных угроз в адрес меня, командора и Таймени, и просто в порядке общей очереди – привет из Москвы от мамы.

Река с переменным успехом стала расширяться и набирать глубину. Теперь из байдарки не приходилось выскакивать на мель каждые десять минут. Кое-где прозрачная, безумно чистая вода переходила в насыщенный синий цвет – там глубина достигала уже нескольких метров.

Тем же вечером случился и долгожданный первый киль – Алису и Женю прижало течением к берегу и приложило о гостеприимное дерево. Как результат – мокрые Женя и Алиса, минус пять банок тушёнки и смерть почти всему сахару (но он вообще у нас умирал систематически; больше всего негодовала из-за этого именно я, как главный сахарный поставщик и потребитель).

В попытках отогреть искупавшихся и не дать дуба самим мы вновь пустили по кругу заветную фляжку. Тогда я окончательно для себя сформулировала рецепт на все случаи походной жизни. Чуть ли не панацея: помогает от усталости, голода, холода, боли и общей неудовлетворенности жизнью. Итак, внимание: выпиваем водку… да не всю, блин, бутылку! Хватит одного глотка. Окей, ладно, двух. Но второй маленький!

А потом собираемся в тесный кружок, обнимаемся и начинаем хохотать.

Неважно над чем.

Неважно, что мокро, холодно, далеко до стоянки.

Неважно, что сухих вещей больше не осталось.

Это не алкоголь так пьянит; алкоголя, при такой-то погоде, хватает только на то, чтобы чуть-чуть согреть и ускорить циркуляцию крови – до мозга он уже не доходит. Это какая-то гремучая смесь обреченности и неизвестно откуда взявшегося бешеного счастья. Это когда понимаешь, что любые трудности тебе даже не с этого момента, а уже какое-то довольно продолжительное время глубоко параллельны. Это когда безоговорочно веришь в себя, в тех, кто рядом – и в свою удачу; потому как ну а куда без неё.

* * *

И кстати об удаче.

Когда мы проплывали мимо очередного лесистого пляжика, с берега нас окликнул мужик с удочкой. Характерный такой северный типаж: свитер, шапка и борода шли в комплекте. Надо полагать, где-то валялась еще гитара, но он её предусмотрительно прятал.

Он оказался сторожем местного детского лагеря. В пересменку ему скучно было дежурить и пить в одиночестве, поэтому он радостно зазывал нас к себе: анонсировал свободные палатки, готовый костёр и на десерт обещал баню. Надо ли говорить, что мы с готовностью выгрузились, радостно скаля зубы; правда, это не помешало нам с Андреем тихонечко напевать себе под нос очень уж подходящего моменту «Лесника».

И были палатки, и был костёр, и была баня; в ту ночь мы умудрились даже выспаться (хотя с утра Вова и бродил, чихая, меж палаток). Поставив сторожу флягу водки в благодарность – за Полярным Кругом, помимо прочего, это еще и полноценная валюта, с каким-то даже оттенком заботы – мы снялись с места и ушли дальше на маршрут.

 

  • * *

    Стоянку решено было объявить днёвкой; шестеро человек ушли в радиалку к местной вершине, а мы с Вовой и Русланом, как уже откушавшие свою порцию гор, остались в лагере. Ребята вернулись ближе к ночи, падающие с ног от усталости, но крайне довольные; под их рассказы об огромных курумниках, водопадах и озёрах мне оставалось только завистливо морщить носик и уплетать вовремя заготовленный карпюр.

На следующий день горы потерялись из виду почти окончательно. Мы миновали Харп, милый городок с железнодорожной станцией и зоной особого содержания. Рядом с ним и остановились – докупить репелленты, перекусить, да и просто расслабиться в преддверии дальнейшей гребли.

Один из местных комаров оказался Избранным. Ему невероятно повезло в его мелкой комариной жизни: он умудрился забраться под мою сетку и очень удачно куснуть меня в губу, до характерного противного вздутия.

‑ Я могу дать тебе «Тавигил», ‑ предложил Андрей. – Воспаление он, конечно, снимет, но у него побочный эффект есть – будешь кемарить, как сонная муха. Валит с ног почище снотворного.

‑ Давай сюда, ‑ хмуро сказала я. – Последний порог мы уже прошли. Дальше всё равно везде спокойная вода. Буду грести во сне. Плюх-плюх… Гружёной Таймени я так и так по барабану.

Вот так и вышло, что когда мы отплывали от Харпа, я сидела в байде нахохлившись и спрятав нос в воротник, точно воробей в декабре. Сонно слушая команды Руслана («может, ты просто поспишь уже, а?»), я скребла веслами воду, как кошка лапами: мац-мац-мац.

‑ Подожди-ка, ‑ вдруг сказал Руслан. – Там мост… А за ним что-то журчит… Дай-ка посмотреть.

Он поднялся в байде на ноги и взглянул дальше на воду; пару секунд его лицо было абсолютно нечитаемым, потом он бесстрастно объявил:

‑ М-да. Там, у Харпа… это был не последний порог.

‑ В смысле, не последний? – приоткрыла я один глаз.

‑ Сейчас увидишь, ‑ весело объявил командор, садясь обратно на весла. – Пора просыпаться!

И я проснулась. Я ещё как проснулась, когда байдарка внезапно соскочила в бочку третьего Харповского порога, в ритме безумного вальса протанцевала на волнах и напоследок опустилась носом в глубину так, что на нас не осталось сухого места мгновенно. Где-то позади с весёлыми воплями и матами проходили порог остальные, а мы снова причаливали к берегу – вычерпываться, и я думала только о трёх вещах: что река (вот внезапный сюрприз!) оказалась такой адски холодной и мокрой, что надо лучше читать лоции и еще о том, что я чудесным образом совершенно, нисколечки, ни капельки не хочу больше спать.
* * *

Следующие несколько дней мы и вправду гребли по относительно спокойной воде.

Дождь ли, встречный ли ветер, волны – было уже всё равно; мы нагоняли норму даже слишком успешно.

Я открыла для себя еще один способ абстрагироваться от неудобств, способ жить, если хотите. Метод рабочий, доступный и весьма бесхитростный – петь. Петь, когда тяжело, петь, когда скучно и особенно – петь, когда Вова, развлекаясь, сочиняет на ходу очередную частушку про байдарки, Руслана, маршрут, алкоголь и снова Руслана, чтоб тому жизнь мёдом не казалась. Петь, когда сидишь у костра, петь, когда в одиночестве стоишь на берегу, потому что так хорошо и правильно ощущается весь окружающий мир. Петь вечно ироничного Шаова, приевшийся Сплин, лиричную Мельницу или даже мурлыкать ирландские напевы; петь, потому что живёшь, и это – невыразимо прекрасно.

Сюда же ‑ пару слов о стоянках. Один из плюсов повсеместного комариного засилья в том, что перестаешь на них ориентироваться, когда выбираешь место для ночевки. То есть зная, что насекомых по дефолту будет много, – хоть на голых камнях встань! – просто исключаешь этот фактор из расчетов, принимая во внимание только лес и воду. Очень удобно, скажу я вам.

Так что где мы только не стояли: и практически в чаще леса, и на пляже, и даже пару раз у зимовий (в дождь и холод очень уютно спать, свернувшись всем вместе, на деревянных полатях).

Гермы с продуктами постепенно пустели, Вову с Ваней перестали дразнить за «заниженную тонированную Таймень», байдарки пошли по воде легче, и с каждым часом, с каждым километром мы все ближе и ближе подходили к точке выброски.

И с каждой секундой, с каждым метром приближались к слову «всё».
* * *

Около двух часов пополудни в последний день мы причалили у маленького посёлка Катравож.

Вообразите себе обычную маленькую российскую деревеньку: раздолбанные дороги, покосившиеся домики, смешные безвкусные вывески и цветастые шлепанцы как главный (а то и единственный) вариант местной обуви. Плюс фирменная уральская погода (целых семь градусов, ибо середина лета – курорт!), плюс вечная мокрота и мерзлота.

А теперь берем элементы совсем другого конструктора и – р-р-раз! – лепим сверху потрясающее многоэтажное здание школы с несколькими корпусами, ультрасовременной спортивной площадкой и территорией, пожалуй, не меньше половины всей площади посёлка. Два! – новенькие, сияющие дорожные знаки (особенно нас порадовали знаки пешеходного перехода не через грунтовку даже – через тропинку). Три! – куча магазинов в шаге друг от друга; цены чуть не в полтора раза выше московских, зато сигареты есть только в одной точке, только Мальборо и те за безбожные семьдесят рублей. Четыре! – мобильные телефоны местных жителей, все сплошь Blackberry, и их же средние зарплаты – от шестидесяти тысяч и выше. В общем, контрастность местности завышена настолько, что аж сводит зубы.

Впрочем, долго нам там делать было нечего. Мы разобрали байдарки (самое частое действие на этот раз примерно описывалось фразой «забил болт?! молодец, а теперь сделай как было!»), вновь перепаковались и погрузились на катера, любезно подогнанные ушлыми местными бомбилами.

Катер несся по Оби со скоростью под восемьдесят, под оглушительный аккомпанемент какой-то адской попсы нулевых, рёв мотора и свист ветра. Мы танцевали дикие танцы, рискуя выпасть за борт, во все горло подпевали давно забытым «фабричным» певцам и поедали конфеты из пятилитровой канистры. А лодка мчалась мимо вечного полярного заката, сквозь дождь и через идеальную, цельную радугу, всё ближе и ближе к городку со смешным названием Лабытнанги.

 

Когда катер пристал к берегу (от пляжа до вокзала – пятнадцать минут ходьбы), во мне впервые тренькнула какая-то неприятная, холодная струна; три льдистых звука: вот‑и‑всё.

Вот‑и‑всё. Ребята разобрали рюкзаки и байды, привычно взвалив на себя двойной груз, и потащили их в сторону вокзала.

Вот‑и‑всё. Мобильник поймал связь, я разговариваю с Москвой, испытывая почему-то ощущение вязкой неестественности, неправильности.

Вот‑и‑всё. Мы уходим от реки, последний раз бросив взгляд на спокойные воды Оби, и то ли в розовых закатных, то ли уже в жёлтых рассветных лучах поднимаемся на перрон.

Вот‑и‑всё.

Собь 2014. Часть 2. Мели

На третий день похода, когда мы решили, что пеших и горных приключений с нас вроде как и хватит, было решено перетащить байдарки на более-менее нормальную уже реку, и дальше соответствовать гордому имени водников. Легче сказать, чем сделать, естественно; перетащив все вещи (снова в несколько ходок), мы столкнулись с необходимостью собрать-таки сплавсредства.

Нам с Русланом досталось собирать «Таймень», и, скажу я вам, это потрясающий опыт, просто бесценный.

Самое частое действие, которое приходится выполнять при сборке «Таймени», ‑ это забивать болт. Серьезно. Буквально. И в переносном смысле тоже. «Таймень» выглядит как конструктор «18+». В процессе я не раз успела мерзко похихикать на тему болтов, порнографии и того, что стрингера насухую, без смазки, никуда не вставляются.

Байдарка собирается примерно за час или полтора. К этому времени за… то есть, насладиться процессом успевают все. Даже комары уже не пристают. Они бродят по фальшборту и от скуки покусывают шкуру.

Собраться, перепаковать вещи в гермы и решить, где будет ехать водка, ‑ дело тоже важное и потому небыстрое. Так что со стапелем мы закончили уже ближе к вечеру, а вот дальше, за неимением лучшего слова – началось.

Первые часы на воде парни больше проводили за бортом байдарок, чем внутри. Собь была мелкой беспощадно, бескомпромиссно; тащить байды по мелям приходилось каждые три минуты, вода задумчиво журчала «а не превратиться ли мне в лёд» ‑ в общем, обязательная для всех байдарочников доза ненависти к своем сплавсредству нас не миновала. Мели и мелкие порожки, мелкие порожки и мели…

Правда, не везде.

В какой-то момент, когда мы плыли без остановок уже рекордные пять минут, наша Таймень скатилась с порожка и метров через шесть в очередной раз встала.

‑ После порога мель! – не оборачиваясь, крикнул Руслан.

После – значит после. Повинуясь воплю командора, Вова тоже отвел их с Машей байду с порога и в ту же секунду отважно шагнул за борт…

В теории, самое первое глубокое место на Соби могло оказаться где угодно, но только (судя по окружающим нас мелям) радикально не здесь. У меня есть подозрение, что до нас, на самом деле, глубины там и в помине не было. Просто в тот момент, когда Вова, готовясь провести байдарку, прыгнул за борт, речное русло гостеприимно вогнулось.

Вова сделал «буль» и ушёл под воду с головой.

Он вынырнул спустя пару секунд, отфыркиваясь от воды под наш дикий хохот («Это мель, по-твоему?! Это, по-твоему, мель?!!»). Тогда была, кажется, разгерметизирована первая фляга водки. Глоток согревающего плюс вечный Вовин стоический оптимизм, и купание в ледяной Соби уже не кажется чем-то фатальным.

И надо было видеть счастливые лица его и Руслана, когда они вдвоем прошли на разгруженной ради такого дела Таймени первый серьезный на этой реке порог. Под свист и аплодисменты с берега они красиво провели байдарку меж камней, вылавировали на струю и демонстративно, как на дрифте, развернулись у самого берега. Холод, комары, подступающая ночь – все было послано к чертям. Абсолютное, абсурдное, свободное счастье.

Тогда я в первый раз, наверно, пересмотрела свое отношение к трудностям.
Если раньше всё, что меня не устраивало, я пыталась свести к нулю либо сделать вид, что неприятностей не существует, то теперь моя точка зрения кардинально поменялась. Я всем телом, как, наверно, никогда раньше, чувствовала всё, что со мной происходит – но не пыталась закрыться. Трудности? Да плевать. Выдержу – первый, что ли, раз? Гораздо важнее другое, и вот оно – бесконечный закат над Собью, запах воды и полярных цветов, звонкий хохот друзей — и это стоит всего. Всего, черт возьми, остального.

Собь 2014. Часть 1. Горы

В горах Северного Урала в то время года, которое по календарю считается летом, есть два агрегатных состояния.

Первое – ветер. Порывы, налетающие со всех сторон вопреки законам метеорологии и географии, сразу понижают температуру градусов на пять – как будто есть еще куда. В первый день мы встали на стоянку под небольшим холмом, мотивируя это тем, что так палатки окажутся с наветренной стороны. Заметив такую уловку, местность быстренько реорганизовалась, и, когда в землю был вверчен последний палаточный колышек, ветер, как по команде, снова радостно поприветствовал нас прямо в лицо.

Но когда ветер стихает, появляются Комары. От Них, как уже было сказано в заметках с ПВД, не помогают репелленты, злость, проклятия, молитвы. От Них помогает исключительно одеколон «Гвоздика» ‑ вот такое вот «необъяснимо, но факт».

А еще в горах перманентно холодно.

Именно поэтому, когда на второй день мы с Вовой и Русланом выбрались к ближайшим вершинам («Часа на четыре, не больше!» ‑ преувеличенно бодро сказал Руслан. Я недоверчиво цыкнула языком), на мне было надето все, что я взяла с собой, плюс все, что было собрано по лагерю совместными усилиями Вовы, Жени и Алисы. Ближе к вершинам стояли стабильные минус пять – будто я и не уезжала из зимних Хибин.

Там был сыпун, и ледники, и неверные броды, и ледяные порывы ветра. Там колени и лодыжки я сбила, кажется, в первый час пути, и остальное время просто тихонько мечтала умереть. Там тропа была устроена таким затейливым образом, что в любой момент времени назад идти было бы проще, чем вперёд.

И при всем при этом, когда мы спустя уже примерно шесть часов отдыхали возле маренного озера, Вова не постеснялся ткнуть меня в бок и полушёпотом сказать:

‑ Ника, а Ника. Смотри, какая вершина.

‑ Представляешь, какой оттуда, сверху, вид? – вклинился Руслан.

‑ Ника, а Ника. Два часа всего дотуда, может, меньше!

‑ А обратно – и вовсе ближе к лагерю…

‑ Вы оба будете гореть в аду, ‑ мрачно объявила я, пожирая вершину глазами.

Они согласились гореть в аду и даже обещали выбрать себе самый неуютный котел. Я делала недовольную, сомневающуюся морду, уже прекрасно понимая, что другого ответа на самом деле не было и нет. И следующие два часа предсказуемо застали нас карабкающимися сначала по снежнику, а затем по огромным камням – курумнику.

А затем – вершина, откуда, конечно же, был обещанный прекрасный вид: и на долины, и на соседние горы, и на ледниковые озёра, и даже на маленький звонкий ручеек, который и был первыми каплями нашей Соби.

Ко всему прочему, следов тургрупп мы на хребте не нашли, и посему порешили считать себя покорителями этой высоты. Руслан предложил, раз такое дело, как-нибудь её назвать; мы попрепирались немного на эту тему, и в конце концов по результатам общего консилиума спускались уже не с какой-нибудь там безымянной вершины, а с Горы-Тех-Маленьких-Сиреневых-Цветочков. (Вова с поразительной естественностью сочетал в себе неисправимого романтика и упрямого осла).

Вернулись в лагерь мы в девять вечера – через тринадцать часов после старта. Насквозь мокрые, выдохшиеся (всё-таки ни одного привала дольше пятнадцати минут), но с глазами, горящими, как двадцать морских маяков. И в ту ночь нас не могло остановить ничто — ни комары, ни стылый ветер, ни вечное сияние заката, переходящего в рассвет: после торопливого ужина мы целеустремленно рухнули в палатки и решительно, неостановимо, отважно – уснули.

Собь 2014. Пролог. Москва — Лабытнанги

«Россияне – это те, кто при рождении в графе «уровень сложности» выбрал «hardcore». Безумно люблю такие околонациональные шуточки: они наполняют меня чем-то вроде необъяснимой гордости за свою страну и поддерживают чувство этнической принадлежности.

Еще больше мне нравятся ситуации, когда я понимаю, что это вообще-то никакие не шутки. В России как нигде можно жить в соответствии с философией «в жизни надо попробовать всё».

Плацкартный вагон поезда «Москва – Лабытнанги» представлял собой уютный филиальчик ада на Земле. Температура в столице уже неделю не покидала отметку «30», советский вагон был близок к абсолютной герметичности, и общая дружелюбность пассажиров держалась примерно на уровне вежливой готовности к убийству. Нас было шестеро, а это шесть огромных рюкзаков, плюс пакеты – по 9 кило раскладки на каждого, ‑ плюс байдарки в количестве, превышающем разумное. Короче, мы были типичными туристами, этакий приятный дополнительный бонус к аттракциону «летний плацкарт».

Ровно в 20:35 по Москве, когда поезд дернулся и начал полегоньку набирать ход, мне полагалось подумать что-нибудь вдохновенное, типа «Вперёд! Навстречу приключениям!». Но мозг мой был занят более подходящим ситуации воплем, а именно «Не вздумайте уронить на меня эту чертову байду!».

Когда мы заняли все багажные места, а парни с триумфом выгрузили на шаткий столик припасенные баклажки с пивом, лица соседей приняли совсем загнанное выражение.

И совершенно зря! Потому что ровно с этого момента шаблон начал трещать по швам. За столиком методично накачивались не просто какие-то там байдарочники, а настоящие физики, фанаты своего дела и непробиваемые интеллигенты. По мере повышения дозы алкоголя в крови их лексикон начал меняться абсолютно непредсказуемым образом, причудливо переплетаясь собственно с темами беседы.

‑ Я всё-таки позволю себе предположить, месье, что в данном случае Ваши аргументы не имеют под собой почвы, ‑ молвил Женя, разливая по кружкам второй литр темного нефильтрованного. – Введение пива непосредственно в кровь через капельницу не приведет к искомому результату. Не премину также заметить, что с эстетической точки зрения этот эксперимент – ужасный моветон.

‑ Коллега, эксперимент должен быть не эстетичным, а успешным! – отчаянно жестикулировал бутылкой Вова. ‑ Однако Вы правы в том, что своей цели мы подобным образом не достигнем. Какое мнение Вы имеете относительно альтернативных методов введения алкоголя в кровь? Вероятно, ректальный способ подошёл бы больше…

‑ Не могу с Вами согласиться. Преимущества у данного метода, разумеется, есть, но у меня диаметрально противоположное мнение по данному вопросу с этической точки зрения. Нижайше прошу меня простить.

‑ Но, сэр, мы могли бы набрать добровольцев из числа присутствующих. Едва ли среди наших уважаемых спутников найдётся трус, не согласившийся бы пожертвовать некоторым личным удобством ради вопросов науки. Тем более это возымело бы и некоторые положительные побочные эффекты в виде снятия межличностного напряжения… Вследствие чего предлагаю испытуемым назначить командора.

‑ По-о-звольте! – вскричал Руслан, видимо уловив в воздухе намёк на запах жареного.

С молодецким щелчком взлетела крышка бутылки с элем.

‑ А что, пиво кончилось? – заинтересованно уточнил Вова.

‑ Последний литр остался.

‑ Ну твою-то мать, ‑ расстроенно подвел итог Женя.

За неимением должного пивного подкрепления разговор через некоторое время свернул с узкой тропки физико-алкогольных экспериментов на благодатную почву литературы.

‑ Вообще читать я люблю больше, чем пить, ‑ поделился Мареев. – Если уж стоит выбор между бутылкой и книгой… разумеется, и разговора быть не может. Я выбираю книгу.

‑ Тогда почему, интересно, с нами едет Егермейстер, а не Достоевский? – подал голос командор.

‑ Достоевский – в моем сердце, ‑ выспренне сказал Женя. – А Егермейстер – расходный товар.

Поезд мчал на север; становилось холоднее и, как ни странно, светлее. Уже на вторую ночь спать пришлось под пледом, а в середине дня, перед самой выброской, термометр за окном показал невероятную цифру «+7». Рассудив, что замерзнуть всегда успеется, я нацепила теплые вещи – забытое за последние месяцы ощущение.

Постепенно сбросив скорость, состав заскрипел и встал. Наша остановка длилась ровно минуту, и за рекордные пятьдесят секунд байдарки, рюкзаки, еда и черт знает что еще с риском для жизни были выброшены из тамбура ‑ рядом с маленьким зданием станции с гордым названием «Полярный Урал».

Полярный, блин, Урал, думала я. Середина лета, а я на Полярном Урале, уже натягиваю теплые перчатки и поднимаю капюшон от стылого ветра. Мои однокурсники гуляют по Парижам и Мадридам, носят купальники и потягивают Сангрию под солёным бризом. А я за Полярным Кругом, тащу к стоянке палатку, сапоги и макароны. Испытывая от этого, надо заметить, не меньшее удовлетворение, чем от созерцания собственного пузика на пляжах Коста-Дорады.

И это, в общем, так похоже на меня.

It’s exactly what I am.

Лух 2014. День третий

Воскресенье, 15 июня

Экзамен был все ближе, а количество непрочитанного, что как-то нелогично, меньше не становилось. В общем ленивом мареве неторопливых сборов я судорожно глотала статью за статьей; в голове мешались испанские грузовики, средневековая диктатура и золотой Клондайк. В два часа дня, выспавшись, наевшись и условно собравшись, мы покинули последнюю стоянку.

Вытащили байдарки на точке выброски мы около пяти вечера. Сполоснули шкуры, выкинули сушиться весла и поставили маленький кан с чаем на газовую горелку.

Тут-то и случилось страшное – в губах Андрея героически погибла последняя сигарета.

Вытерпеть это было нельзя. Уверения местных, что до магазина идти полтора часа, энтузиазма курильщиков не ослабили. Мои горячие доказательства, что прожить без никотина четыре часа – это ерунда, очень легко заменяется разбором байдарок, тоже пропали втуне. Оба Андрея взошли на холм, силуэты их последний раз мелькнули на фоне вечереющего неба, и они пропали.

Спустя два часа они все еще не вернулись, что было странно, учитывая, что они собирались ловить на трассе машину. Соня, Женя и Марина разбирали «Вуоксу». Я разби… то есть стояла с очень озабоченным видом, пока Дима и Руслан разбирали «Варзугу». Подоспело картофельное пюре, и тут обнаружилось, что посуды у меня нет – она сгинула где-то в рюкзаке какого-то из Андреев и находиться, несмотря на все мои «цыпа-цыпа», решительно отказывалась. Тогда я познала прелесть поедания карпюра поварешкой из кана; из этого опыта я вышла перемазанная, но крайне довольная.

В девять вечера за нами уже приехала знакомая «Пежо», а Андреев всё не было. Их телефоны тоже молчали.

В десять они героически продирались сквозь заросшее по шею поле совсем с другой стороны, ориентируясь только на мою яркую ветровку. «Вы – олени!» — резюмировал Дима. «Зато с сигаретами», — парировал Заикин. Затем Андреи рухнули возле горелки, проглотили последнюю банку тушенки и с мрачным удовлетворением закурили.

В десять двадцать наши рюкзаки и байдарки уже были свалены в багажнике, я сидела на переднем сидении, а водитель гнал машину по трассе, демонстрируя полное презрение к ПДД вообще и к ограничениям скорости в частности. Под первые гитарные аккорды General Fiasco в наушниках я начала задремывать, и последним, что промелькнуло у меня перед глазами перед тем, как я провалилась в сон, была речка, и яркое солнце.

И байдарки, и каны над костром, и Сонина игрушка на спальном коврике.

И вся наша разношерстная, но такая теплая компания.

И эти июньские выходные – сплошная яркая, зеленая, счастливая полоса.

 

Лух 2014. День второй

Суббота, 14 июня

Десять утра

Ровно в десять ноль пять, когда пастушок туруруру, к нам в палатку стукнулся Руслан и анонсировал чай и пшенку с курагой.

Я презираю пшенку, не ем курагу, а сочетание этих продуктов не воспринимаю как класс. Однако походная кухня, свежий воздух и полбутылки сгущенки сделали этот мир – и мой завтрак – неизмеримо лучше.

Мы стартовали в полпервого, к вящему неудовольствию Руслана, который желал отправиться не позже 12, в крайнем случае 12:01. Удивительно, но со всеми остановками, валянием на песке и общим нежеланием работать веслами слишком уж активно, мы снова очень быстро покрыли дневную норму.

Шесть вечера

Мы причалили на очередной песчаный пляж, раздобыли-таки Интернет и выяснили, что до Клязьмы – то есть до точки выброски – нам осталось от силы километров десять. Это всего два ходовых часа, а забирать нас должны были на следующий день только поздно вечером. Поэтому было решено расслабиться и сбросить темп прямо сейчас, иначе к темноте мы рисковали обнаружить себя уже в населенке.

Под общий пляжный настрой я рискнула сунуться покупаться. Те, кто уже вкусил этого удовольствия, стучали зубами, наблюдали за мной с интересом и предвкушали шоу.

— Не очень-то и холодно, — сказала я, попробовав воду ступнями.

— То есть не то чтобы прямо «очень», но всё-таки прохладно, ‑ уточнила я, стоя в воде по колено.

— Мамочки! Что ж так адово-то! Не хочу туда! – взвыла я, находясь в воде уже по пояс. Но делать было нечего: с берега глазела толпа сочувствующих, щелкал фотоаппарат, и отступать, как говорил Арамис, было уже как-то не по-мушкетёрски. Волевым решением окунувшись по шею, я здесь же на месте сделала свой неоценимый вклад в развитие русской матерной словесности и вылетела на берег.

Глотнув бальзама… и еще глотнув… и немножко залив все это дело настойкой, мы в темпе неспешной кадрили отправились дальше – искать ночевку. Как водится, слишком большая придирчивость привела к тому, что более-менее нормальные стоянки мы презрительно проплыли мимо, зато, когда вставать было уже совсем пора, остановили свой выбор на месте, которое часом раньше даже нашего внимания бы не привлекло.

Местные насекомые оказались зверьми голодными и отчаянными. Так мы узнали, что поверье, будто комары не любят репеллента, ‑ миф. Он им просто слегка не нравится, так же как дым от костра или сигарет, чеснок и прочие народные суеверия. Превозмогая отвращение, они мужественно жрали нашу кровь, погибали десятками и возрождались сотнями.

А впрочем, гладь реки была нетронутой, луна – полной и небо – ясным, виноградные самокрутки замечательно шли под массандровский портвейн, и у весело трещавшего костра мы счастливо просидели до рассвета.

 

Лух 2014. День первый

13 июня, пятница.

Семь часов утра

Пятницу тринадцатое я, как любая уважающая себя ведьма, отмечаю разнообразными шабашами. И наш внезапный сплав как раз под это определение очень подходил.

На берег речки Лух мы спустились около семи часов утра, живописно раскидали вещи по поляне и устроили симуляцию бурной деятельности. Тогда-то я впервые увидела, как собираются байдарки, и поняла, почему водники всегда рассказывают про заброску-выброску с таким придыханием.

Байдарка Андрея, «Варзуга», в разобранном состоянии представляла собой набор разнокалиберных металлических труб, часть из которых была погнута, а еще часть явно желала вообще оказаться где-нибудь не здесь. Еще была пара кусков аккуратно продырявленного красного материала неизвестного назначения. Оценив масштаб происходящего и уровень своей компетентности, я постаралась принести максимально возможную в данной ситуации пользу, а именно – села за пределами досягаемости летающих во все стороны плоскогубцев и постаралась не отсвечивать.

 

Впрочем, там и без меня было кому развлекаться. Сбор байдарок проходил весело, с шутками, прибаутками и матами, с вылетающими в лицо стрингерами и вольной борьбой против закона гравитации. Иногда я отваживалась подходить поближе и даже держалась за что-то вогнутое и металлическое, подозрительно смотревшее на меня в ответ. Как бы там ни было, а старушка физика в итоге была побеждена, и не позже полудня «Варзуга», «Таймень», «Вуокса» и вот-та-последняя сошли на спокойную воду Луха.

12 – 15 часов

Мы гребли в режиме «час на воде – пятнадцать минут на берегу». Ну, это, конечно, теоретически.

На практике мы плыли не друг за другом, а сильно растянулись. Руслан и Соня, вращавшие весла легко, как шариковые ручки между пальцев, ушли далеко вперед; посередине шли Женя с Димой и Андрей с Мариной, а мы с Заикиным замыкали всю эту композицию. Тогда я сделала для себя несколько важных открытий.

Во-первых, эффективность гребли зависит не от прикладываемых усилий и не от техники, а от чего-то вообще третьего, неизвестного магического элемента. Андрей этим элементом обладал. Я – нет, и поэтому, когда Андрей прерывался на перекур, лодка замирала на месте, влекомая только слабеньким течением. Мой одинокий наивный плюх-плюх по воде был ей глубоко по барабану, она хотела дрейфовать и дрейфовала. Схожий принцип был обнаружен в рулении – «Варзуга» беспрекословно слушалась капитана и с легким недоумением реагировала на матроса, считая мой выбор направления априори неоптимальным и потому к исполнению необязательным.

Во-вторых, я научилась различать рябь на воде.

Есть «язык» — это когда от какой-то точки на поверхности клином расходятся два небольших потока. «Язык» означает, что на этом месте под водой притаилось что-нибудь типа коряги или камня. Или не притаилось. В общем, скорее да, чем нет.

Есть просто одиночные маленькие завихрения, возникающие черт знает где и почему. Под ними, в отличие от «языка», препятствий скорее нет, чем есть. Но тоже могут быть. Короче, напрямую на опасность не указывают, но все равно подозрительные, потому как мало ли.

И есть просто, знаете ли, спокойная ровная гладь воды. Это когда ты, например, поднимаешь весла и ложишься в дрейф, любуешься рекой и лесом, слушаешь пение птичек, жмуришься на солнце и СКРКТЧПСКРЧП – это громадное подводное бревно ласково поскреблось снизу по шкуре байдарки. Как правило, поверхность воды над таким бревном наиболее спокойная, тихая и ласковая, так что шансов предугадать такую теплую встречу примерно ноль.

На этом мой азарт естествоиспытателя чуть поугас.

15 – 17 часов

Где-то в середине дня мы перегруппировались. Вместо Заикина со мной в байдарку сел Андрей Шамарин.

— У меня есть дурацкая привычка, — застенчиво поделился он, — я, когда плыву, обязательно что-нибудь пою. Тебя напрягает? Нет?.. Давай, может, тогда совместный репертуар поищем?..

Перечислять всё, что мы спели вместе, по отдельности, дуэтом или имитируя оркестр, не хватит и еще одной заметки. Начав с туристической классики, мы прошлись чуть ли не по всему списку песен, которые пели когда-то, собирались петь, могли где-то слышать и не слышали никогда. Около четырех вечера, когда внезапно хлынул мощный ливень и снизу стало суше, чем сверху, мы обгоняли очередных ребят на рафтах, во все горло распевая «По синему морю! К зелёной землеее! / Плыву я на белом! Своем кораблеее!».

Несмотря на мою неопытность, да и общий спокойный и неспешный темп, мы бодро обошли почти все остальные группы, прошли дневную норму и уже около пяти вечера встали на первую стоянку. Вытащили байдарки. Андрей поставил «гробик» — двухместную палатку, которую кто-то задорный спроектировал в соответствующей форме, да еще и черной тканью изнутри обил.

Еду проглотили в один прием: плюсы маленьких групп – неучтенки всегда остается мало. Я кашляла, куталась и пыталась учить институциональную экономику. Женя прозрачно, но активно намекал на водку, но пробитые туристы, против обыкновения, его не поддержали – утомленные предыдущей бессонной ночью в машине, уже около десяти вечера мы упали в палатки и проспали до утра.

Лух 2014. День нулевой

12 июня, четверг

В районе 15 часовОколо трех часов пополудни в четверг 12 июня я вышла из дома неспешной походкой – руки глубоко в карманах, наушники глубоко в ушах, экзистенциальные размышления глубоко на задворках мозга. День был хорош, солнце прилежно сияло, дедлайны еще едва-едва маячили где-то на горизонте, и мистер Бог, в целом, был решительно приятным парнем.

Умиротворения моего не поколебал даже тот факт, что меня внезапно и довольно грубо схватили сзади за плечи. Я развернулась, и – разумеется – Заикин поведал мне самые волнующие новости этого дня: что травка зеленеет, солнышко блестит, а я в наушниках ни хрена не слышу.

Задумчиво кося на меня лиловым глазом, он вдруг осведомился:

— В поход хочешь?

Я призналась, что хочу.

— Пойдешь с нами?

Я поинтересовалась, когда.

— На выходные. Выезжаем сегодня ночью. Вернемся утром в понедельник.

С моих губ почти сорвалось решительное «нет». Чуть-чуть не успело.

— Сплавляемся по речке Лух.

А с речкой Лух у меня, надо сказать, связаны одни из самых теплых детских воспоминаний. И теперь знакомое название задело какой-то триггер в голове, и чаша весов, подписанная как «совершить неразумный поступок», опасно качнулась вниз.

— Есть место в байдарке и в палатке. Человек только что ушел за продуктами, я еще успею ему позвонить и сказать, чтобы докупал на тебя.

Еще ниже.

— Полчаса тебе на подумать. Номер мой знаешь, звони.

И Заикин упорхнул навстречу солнцу, а я задумчиво добрела до качелей и поставила в плеере случайный выбор песни. Спустя секунду в уши полились первые аккорды мелодии, которая была сейчас очень – слишком – в тему. И мозг лихорадочно начал работать: тексты статей и учебников к экзамену можно загрузить в электронную книжку, эссе можно написать сегодня до ночи, в универ в понедельник можно прийти и с рюкзаком, а в случае опоздания – успеть нацарапать билеты хотя бы на «зачет». А другой голос, переплетаясь с мелодией, мягко твердил шепотом: всё это – неважно. Экзамен – неважно, дедлайны – неважно, опоздания – неважно. Важно только одно, и вот оно звенит в ветре, вот оно носится в воздухе: при-клю-че-ни-е.

Чаша весов с подписью «немножко сойти с ума», перевесив, глухо стукнулась о землю.

И когда отзвучали последние аккорды песни гномов с Одинокой горы, я вздохнула и набрала номер.

— Скажи Соне, пусть берет на меня продукты. Я еду с вами. Y-AxR0qjRCw