Крым 2014-2015. Мир на ладони. Мысли о высоком. Сравнительный анализ консервированного горошка и варёной сгущёнки.

Утром первого января Сергей сказал:

‑ Пойдёмте со мной. Вы пожалеете, но вам понравится.

(Это, конечно, враньё и художественный вымысел. Ничего такого он не говорил. Просто мне кажется, что пора бы ему уже было выдать что-то из этой серии. Упорство, с которым он каждый день вёл нас в бой, заслуживало в качестве прелюдии хотя бы краткой речи царя Леонида перед спартанцами.)

На самом деле, методично уничтожая кашу, Серёга просто расписывал наши планы на день.

‑ Вечером выйдем через плато с другой стороны хребта, на перекус встанем на Красных скалах, там ещё протянем немного вниз и заночуем на Буковой казарме. Ну а прямо сейчас поднимемся на Эклизи-бурун ‑ благо как раз под ней стоим.

Я подняла глаза от собственной миски и оценила масштаб проблемы. «Проблема» была в высоту около полутора тысяч метров над уровнем моря, а единственная обозримая тропа к вершине шла через неприветливого вида кулуар. Поверхность склона (угол которого кое-где достигал пятидесяти градусов) любезно предоставляла выбор ровно из двух опций: наст и лёд.

‑ И если вы думаете, что подъём крутой, ‑ будто прочитав мои мысли, добавил Серёжа, ‑ то вы просто ещё не видели спуск.

‑ Ква, ‑ тихонечко сказала я и интенсивнее вгрызлась в кашу. При всей моей подсердечной (и, я подозреваю, взаимной) нелюбви к овсянке я чувствовала, что сейчас не время разбрасываться калориями.

***

Подъём на Эклизи чем-то напомнил мне восхождение с лыжами на Апатитовую гору, которое мы совершали в Хибинах около года назад. С той только разницей, что в этот раз рюкзак за спиной был ощутимо тяжелее, а носками лёгких турбот, в отличие от горнолыжных ботинок, не получалось выбивать ступени на ледяном склоне.

Дежавю. Я снова бесконечно поднимаюсь в гору, вымокая и мгновенно замерзая под порывами ветра, дыхание давно в авральном режиме, тело просит только одного ‑ упасть и не шевелиться, и, пытаясь удержаться на скользком склоне на одном ребре ботинка, я мучительно пытаюсь понять, почему, собственно, я вообще тут?!

А потом дохожу ‑ три последних шага ‑ до самой высокой точки Эклизи, скидываю рюкзак, поднимаю голову и вспоминаю.

Вот почему.

Над нами пронзительно голубое небо, лёгкие белые облачка скопились в долине ‑ ниже наших ног. Сверкает на слепящем солнце лёд, переливаются снежные наросты на деревянном кресте, а простор и видимость ‑ на сотню километров кругом, а под ногами ‑ весь Крым.

Как будто кто-то молча повернул ручку радиоприёмника, глуша надоевший зуд эфира – так из головы напрочь выметает все мысли, когда стоишь на вершине. Смотришь – на горы и долины внизу, на солнце, на небо невозможного цвета – ловишь какие-то звуки вокруг – ветер, смех, разговоры – а внутри тебя абсолютная, торжественная, солнечная тишина.

И один только этот момент может объяснить, заменить и оправдать абсолютно всё остальное.

***

Спуск не подвёл. Скользить по насту, то проваливаясь по щиколотку, то зарубаясь в снег палками, было нескучно. Внимание постоянно рассеянно – малая часть сознания контролирует движения и бдительно следит за тем, чтобы количество падений было равно количеству подъемов. А остальная, открыв рот и замерев, оглядывает всё вокруг.

А посмотреть было на что: вокруг простиралась зимняя Нарния. Ледяные деревья, нестерпимое сверкание солнца на льду, контраст тёмно-зелёного и белоснежного – как тут найдешь время глядеть под ноги? Разве что под ногами можно высматривать следы животных: вот кабаны, вот лисицы, вот косули, вот зайцы. А вот машина проехала, и мы идем по колее ‑ шаг за шагом, километр за километром…

В этот раз с Чатырдага мы спускались совсем вниз – к Бузиновой казарме. Проводили закат на Красных скалах и дошли до стоянки уже в темноте, под светом луны. Тогда впервые со мной случилось странное: упав у костра, я почувствовала, что это была одноразовая акция. В смысле – больше я не встану. Пересесть или подвинуться? Только без участия нижней половины тела. До палатки? Придётся ползти. Учитывая, что впереди был еще двухдневный переход, это могло бы меня напрячь, если бы не появившаяся в этот момент в поле зрения банка с варёной сгущёнкой.

Вы знаете, что такое варёная сгущёнка? О, вы не знаете, что такое варёная сгущёнка! Сладкая и тягучая, в чём-то она даже лучше сгущёнки обыкновенной. Валюты надёжнее, чем варёная сгущёнка, после ходового дня не существует. А чая вкуснее, чем чай с варёнкой вприкуску, не существует вообще и в принципе, это я даже в адекватном, цивилизованном состоянии готова подтвердить.

После всех потрясающих видов и впечатлений того дня – да и прошедших – в голове у меня могли бы роиться многие размышления, философские и не очень. Сидя у костра, можно было бы думать о бытии: о тщете всего сущего, как Ондатр, или, наоборот, о нужности ‑ как Волшебник. Но крайняя усталость выключает мозги, оставляя, как правило, только самые важные мысли. И видимо, наиболее важной мыслью на тот момент для меня было:

«Варёная сгущёнка – это добро.

А консервированный горошек – зло, зло, зло!».

Добавить комментарий